— Вот вы говорите — гений… — сказал он, хотя я этого не говорил. Я уже перешел дощечку, а он еще нет. В овраге была уже ночь и затеплились гнилушки. Из глубины его оволосения тускло и смело сверкал вдохновенный взгляд. — Гении все мадонну с младенцем писали. Мадонна получалась, младенец — никогда. Замечали? О, это такая тайна! Вы сразу не поймете… Гений нам кажется особенно воплотившимся человеком. Мол, обычный человек не сумел, а он— на сто процентов… Дудки! (С чего это он так вскипятился?..) Гений есть максимально неудавшееся воплощение! С его, естественно, точки зрения, а не с нашей. Ни по вертикали, ни по горизонтали. То, что у гения за спиной (а ведь гений-божество так и помещается — за спиной…), есть безмерная диспропорция по отношению к так называемому выходу… (знаете, в столовых в меню пишут "выход"… мяса в котлете?) То, чем мы восхищены, есть для гения полная неудовлетворенность и несчастье. Он-то знает сколько! Вот настолько он и воплощен, насколько получился у него младенец. Если гения, не дай бог, признают при жизни, его убивают, лишив именно этого неудовлетворения. Впрочем, чаще их просто распинают. Так гораздо рациональнее, все достается людям, включая и лестность нашего ими восхищения…
Он наконец перешел по дощечке. "Уж не с гением ли я опять имею дело?" — криво подумал я: больно выстраданно прозвучали его слова. Но он был и впрямь гений…
Перейдя дощечку, как пропасть, он снова остановился и стал рыться в своей рыбацкой сумке (из-под противогаза… как она у него уцелела?). Само собой, извлеклась оттуда бутылка портвейна "Кавказ" (0,8) и стакан (один). Стакан он протянул мне:
— Не откажите?
— Я не пью.
— И давно?
— С некоторых пор.
— Ну, это не страшно.
— Я портвейна не пью… — настаивал было я.
— А вы не пейте. Я ж не вынуждаю, — ласково сказал он, стакан оказался сам в моей руке, и меня обдало жаром его непонятной власти.
— Вы— гений… — прошептал я.
— Гений и злодейство— две вещи… Гениев сейчас нет. Они не работают. Нельзя написать лишь шедевр, с которым остаются. Нельзя одну Джоконду… Нельзя написать сразу избранное, не правда ли?
— О да! Вы правы.
— Перепроизводство — условие гения. Кому нужен тридцатый том Диккенса? Или девяностый Толстого? Что они, в двенадцатом не выразились, что ли? Нам бы не хватило?
— Кажется, вы перегибаете?
— Перегибаю. Так я ж не в ЖЭКе. Я не правильно, а — правду хочу сказать. Вам достаточно Дон Кихота из всего Сервантеса, Гамлета из всего Шекспира?.. Вот вы, профессионал, сколько прочли книг?
— А сколько картин вы не видели? В Лувре, в Прадо, в наших запасниках?
— В наш век есть книги, передвижные выставки… Нам как бы проще. Хотя картины не картинки, чтобы их смотреть. Их увидеть надо.
— Вот и книгу надо прочесть.
— А я и спрашиваю: сколько книг вы прочли?
— Да я "Дон Кихота"-то не прочитал…
— А "Гамлета"?
— Его прочитал. Недавно.
— Сколько вам было?
— Сорок.
— Спасибо. А Библию?
— Что вы меня допрашиваете?!
— Да вы не сердитесь… Я Ван Дейка от Ван Эйка отделил еще позже. Узнал, что такой был Ван Эйк, представляете?
— Старший или младший? — Тут уж я обнаглел.
— А вы будто знаете! — насупился он. — Вы тоже только одного знаете, а про второго слышали. Я же вас не спрашиваю, что Ван Эйк написал! Чтобы вы в Благовещеньях не запутались… Я думал, вы человек, что с вами говорить можно.
Он не на шутку обиделся. Разочаровался он.
— Ладно, — согласился я, — в двадцать семь лет. В двадцать семь лет я впервые Евангелие прочел. И то от одного Матфея. А Ветхий завет так и не прочел, кроме псалмов и Екклесиаста. Но с тех пор при себе держу.
— Раскрываете и закрываете?
— Раскрываю и закрываю. — Он мне положительно нравился.
— По половине?
— Ну разве что… — замямлил я. — По половинке.
— Так вы ж не пьете? Вы не пейте, я не обижусь… Моцарт — гений? — спросил он, приняв.
— Вот уж гений!
— Всё-всё — гений?
— Всё-всё гений.
— И вы все слушали?
— Ну не все. Но много. Сколько удавалось.
— А вы знаете, сколько вещей его вообще исполняется?
Я не знал. Уж больно он таинственно спросил.
— Десять процентов! — Он не в силах был сдержать ликования.
— Да ну! — Я был изумлен.
— Вот! Перепроизводство — это еще одно свидетельство невоплощенности гения, уже по горизонтали. Чего ему гнать да гнать, если он уже воплотился?
А — кушать? — тут уж я его подловил. — А "не продается вдохновенье"?
— М-да, — тут он вздохнул. — Вы знаете, во что обходился Моцарту новый камзол?
— Этого не знаю.
— В симфонию!
Стояла полная ночь. Во всяком случае, здесь, в овраге. Мы дышали друг другу в лицо. Мы осветили их, прикуривая. На лбу его вздулся драгоценно комарик.
— Вы позволите? — И я стукнул его по лбу.
— Спасибо.
И мы полезли к выходу, там еще светлело разбавленными чернилами небо.
— Вы бы видели этот камзол! — пыхтел он снизу. — Это же райская птица! "Взгляни на лилию, как она одета!" Не хуже был вынужден одеваться и Моцарт…
— А как же… при дворе… — с пониманием отозвался я.
