— А вот нельзя! — ликовал Павел Петрович. — Потому что он сотворен, а не рожден! А Иисус— рожден! Иисус — сын. Я об этом еретическую книжку одну читал, не помню автора… Творением мы можем быть удовлетворены, даже горды, но это чувство еще любовью не назовешь, любить собственное творение может лишь дилетант, а не истинный Творец. Творение любить нельзя, а сына— нельзя не любить. Творение может не удовлетворять, но вряд ли в нем можно что-то исправить: сотворенное, оно не принадлежит создателю. Ты перечитываешь свои книги, ты можешь поправить хотя бы опечатку во всех экземплярах? Я любуюсь своими пейзажами?.. Такова реальная возможность любить свое создание и поправлять в нем. Творец не может войти в контакт с Творением, когда оно закончено, как бы оно ни огорчало его. Он может его лишь уничтожить. Но оно ведь живое! Единственный способ находит Господь — отделить себя от себя, послать другого себя, сына своего… Он отдает нам единственное и самое дорогое, чтобы тот доделал то, чего не мог он сделать сам. Учти еще и то, что не только Иисус — человек, но и Создатель, не нисходя к нам, становится человеком, ибо он отец человека Иисуса и этим он приносит еще одну жертву, обожествив Творение, усыновив его. И тогда мы, бывшие лишь созданием, подобным ему и сыну его, становимся и детьми его, ибо его сын — наш брат по матери и по крови. Но, став братьями Иисуса, не старше ли мы Иисуса? Адам старше Иисуса во времени, и, как дети его — Каин старше Авеля и Каин убивает Авеля, — не Каином ли стало Адамово человечество, распяв Божьего сына, а своего брата?
Мы вышли на свет следующего фонаря, я еще покрутил шеей, и тут нас разглядело возмездие. И не надо было крутить шеей — оно последовало не сверху, хотя, возможно, и свыше.
Из оставшейся за спиной темноты нас нагнал и круто тормознул "воронок". Два милиционера проворно выскочили из кабины, и один уже крепко сжимал мне руку повыше локтя, а второй, проскочив мимо, грузно шуршал в кустах, как лось.
Я оглянулся — милиционер смело заломил мне руку за спину; я ойкнул.
— Полегче, — сказал милиционер.
— Это вы по легче, — сказал я.
— Ты у меня! — сказал он.
— Я у тебя не убегаю и не сопротивляюсь, — сказал я.
— Это точно, — сказал он, — куда ты… денешься.
И он улыбнулся открытой, детской улыбкой. Был он сам мелковат, а зубы были замечательные и крупные. "А ведь я мог бы с ним справиться", — подумал я, сжимая в свободной руке ключ от храма. Бог меня спас, я мог бы и убить таким ключом…
— Ключик-то отдай мне, — сказал он тогда.
Я отдал.
— Ну и ключик! — восхитился он. — Откуда такой?
— От квартиры, — не удержался я.
Милиционер, к счастью, не обиделся, а засмеялся, довольный.
— Скажешь… — сказал он утвердительно и удовлетворенно.
— Да отпусти ты руку, не убегу, — сказал я.
— Прописан? — спросил он.
— Прописан, — сказал я.
— В Москве?
— В Москве.
— Где?
Я назвал.
— Далеко же ты забрался. Как добираться-то будешь?
— На такси.
— У тебя что, и деньги есть? — искренне удивился он. — Не все разве пропил?
— На такси осталось.
— Покажи прописку.
— Да не ношу я с собой паспорт! — Это меня всегда бесило.
— И зря, — сказал он, но руку отпустил.
Этот милиционер был ничего. Другой был хуже. Он вылез, запыхавшийся, из противоположных кустов: как он перепорхнул?
— Ушел, гад! — сказал он.
Что Павел Петрович сбежал, вызывало во мне смешанное чувство: с одной стороны, я был, конечно, за него рад; с другой — он меня этим очень удивил, такой своей способностью; с третьей… "Адам, Каин, Авель…" — думал я и усмехнулся не без горечи.
— Взгляни, — сказал мой, протягивая ключ коллеге.
— М-да, — протянул тот. — Откуда такой?
— Не говорит, — доложил мой, — и паспорта нет.
— Так ясно, — сказал тот, — без прописки, значит.
Я было вскипел, но мой поддержал:
— Говорит, что прописан в Аптекарском переулке.
— Где это?
— У грех вокзалов, — сказал я.
— Ну, у трех вокзалов вы все прописаны… — засмеялись они вдвоем. — А друг твой что, тоже там прописан?
— Да не друг он мне…
— Что, впервые видишь?
— Впервые вижу.
— Чего же в обнимку шли?
— По дороге было.
— На три вокзала?
— Да нет, до трассы. Я тут заблудился, а он сказал, что покажет.
— А ведь не простачок, а? — поощрительно кивнул тот моему.
— Это да, — согласился мой.
— Заблудился, видишь ли. А где ты заблудился-то, хоть знаешь?
Вот это был вопрос! Это он меня взял. Этого я совершенно не знал, где я.
— Откуда хоть идешь, скажи, — подсказал мне мой, словно и впрямь был на моей стороне.
— Из монастыря.
— Из монастыря?! А что ты там делал?
— Причащался.
Все ясно, — сказал тот. — Что мы стоим? Поехали.
…Можете мне не поверить, но меня в конце концов отпустили. Не ожидал я от них, но еще меньше ожидал от себя.
