Наступившее утро выдалось снежным и серым. Пахло вчерашним щами и новенькой амуницией, недавно полученной становым. Гробовский как раз разливал чай, когда кто-то заколотил в ворота. Послышался истошный крик.
— Полиция! Господин пристав!
— Случилось что? — встрепенулся, вскочил Лаврентьев.
На двор выбежали оба.
Распахнув калитку, становой взглянул строго:
— Кто таков? И чего орешь так?
— Я это… Митька я… Со станции, помощник…
Подросток. Лет пятнадцати. Лохматый, испуганный, запыхавшийся.
— Понял, что Митька. Не ори. Говори толком!
— Там это… У станции, недалече… Случилось!
— Что случилось то?
— Дохтура с мотоциклетом убили! Ивана Палыча! С ружья стреляли. Прямо с мотоциклетом он и того — в прорубь… Верно, случайно — охотники. А может и не случайно… В общем, убили доктора…
— Да ты что такое говоришь, щенок⁈
Гробовский аж подскочил со стула, при этом опрокинул чашку с чаем, но даже не заметил этого. В выражениях не стеснялся.
— Это что, шутки такие? Я тебя за такое…
Поднялся Лаврентьев, сказал:
— Алексей Николаевич, успокойтесь пожалуйста. Не горячитесь. Сейчас все выясним.
И скрестив руки на груди, очень строго обратился к гостю:
— Доложить по форме, как положено. Без вот этих эмоций и прочего. Только суть.
Паренек явно растерялся. Откашлявшись, начал говорить, выдавливая каждое слово:
— Я… Митька… На станции помощник я… У станции, недалече… Случилось. Грохнуло. Дохтура с мотоциклетом убили. Урядник становой пошел проверить, говорит там Иван Палыч, доктор из Зарного. Становой его знает — читал в газете, да и на приеме был. С ружья стреляли, в прорубь он… с мотоциклетом… Охотники, наверно, случайно… — и вдруг задумавшись, произнес вслух: — Хотя, какая там охота? Никогда там не ходили.
— Вот так дела! Убили… — выдохнул Гробовский, явно обескураженный такой неожиданной новостью. И махнул Лаврентьеву. — Хватит рассиживаться. Поехали, выясним всё. Митька, с нами поедешь, дорогу покажешь. Живо.
Взяли фаэтон, рванули к станции. Всю дорогу молчали и лишь Митька, явно нервничающий в такой компании, все откашливался, словно намереваясь что-то сказать важное, но так и не говоря.
У станции, в низине, всегда было холодно. Местные говорили, что именно здесь зима пережидает лето, спрятавшись под корягами у крутояра. Поэтому в любое время тут морозило. А уж к осени и вовсе начинало подмерзать по настоящему. Текла река — скорее даже речушка, мелкая, — Стыльня, медленно, лениво. По краям холод уже успел прихватить ее льдом.
— Ишь ты, холодно то как! — передернул плечами Лаврентьев, спрыгивая с фаэтона.
Ветер сразу же принялся студить спины подъехавших.
У реки толпились зеваки — бабы в платках, мужики в тулупах, мальчишки шмыгали под ногами. И все по мышиному перешёптывались.
— Вроде дохтур, говорят…
— С ружья, в спину…
— Мотоциклет точно его, Палычев…
Само тело уже достали из воды и оно лежала на берегу, правда лицом вниз.
— Вот ведь черт… — совсем тихо произнес Гробовский.
Кто-то крестился, кто-то тыкал пальцем в лёд. Лаврентьев шагнул вперёд. Толпа расступилась, бабы заохали, мальчишки притихли, и пристав, нахмурившись, склонился над телом.
Человек в пальто, тёмном, лежал ничком на льду, поэтому лица видно не было, кровь, алая, растекалась по снегу. В спине зияла дыра.
— Картечью? — спросил Гробовский.
— Похоже на нее. Близко били. В засаде что ли сидели?
Лаврентьев огляделся. Рядом, наполовину в проруби, блестел мотоцикл — «Дукс», с зацепами на шинах. Гробовский подошел, замер. Его бледное как снег лицо дрогнуло и он севшим голосом прошептал:
— Как у Ивана Палыча… Точь-в-точь…
Достал из внутреннего кармана портсигар, закурил. Шагнул ближе к трупу.
— Вот ведь, черти их раздери! — выругался он, глубоко затягиваясь.
Лаврентьев повернулся к Гробовскому, растеряно спросил:
— Неужели… в самом деле убили доктора?
Вопрос повис в воздухе. Лаврентьеву никто не ответил и он повторил:
— Петр Николаевич, нежели Петрова того…
Гробовский вдруг вспыхнул, стиснул зубы. Он, словно злясь на себя, на свою нерешительность, что позволила поверить в смерть друга, рванул к телу. Толпа ахнула, бабы заохали, но поручик, не глядя на них, склонился и, сжав края пальто, резко перевернул тело. Лицо, белое, как присыпанное мукой, с застывшими немигающими глазами, смотрело в небо. Это был не Иван Палыч.
Гробовский, отшатнувшись, выдохнул:
— Не он…
Лаврентьев, словно не веря спутнику, вгляделся в лицо и с ноткой радости, повторил:
— И в самом деле не он!
Потом злобно зыркнул на Митьку.
— Ты это чего тут… дезинформацию разносишь?
Тот лишь пожал плечами.
— Неужели не видишь, что это не доктор? — продолжил строжиться Лаврентьев.
— А кто? — пискнул Митька.
Лаврентьева этот вопрос застал врасплох, нахмурившись, он опустился на колено, осторожно ощупали карманы пальто. Из внутреннего вытащил размокшую бумагу, сложенную в двое.
Аккуратно развернув, пристав поднёс его к глазам, подслеповато прочитал:
— «Билет участника испытательного пробега до Москвы, выдан господину Степану Григорьевичу Воронову, механику товарищества „Нобель и Ко“».
Гробовский переглянулся с Лаврентьевым.
