— Понимаете, Иван Палыч… Как вам сказать… Ну, Фёдор Иваныч, он же не первый разу нас! Такой хороший человек, веселый… И я буду его в чём-то уличать? А вдруг обидится? Города какие-то, тьфу…
— То есть, о том что ты кое о чём догадался, господин ротмистр не знает?
— Думаю, нет.
— А… еще такой вопрос… Если он еще раз объявится — ты бы мог дать мне знать?
— Я могу просто попросить, чтобы он к вам заехал!
— Н-нет… — доктор замялся. — Лучше я бы приехал сам. И так, чтобы ротмистр не знал. Ну, ты же сам сказал — не надо обижать хорошего человека! Какой-нибудь знак…
— Знак! Здорово!
Мальчишка сразу оживился, подпрыгнул, глаза его загорелись духом авантюризма и пионеров, первопроходцев — покорителей дальних неизведанных стран!
— Знак… Знаете что? Читали «Собаку Баскервиллей»? Если господин ротмистр объявиться… Ровно в десять вечера я помашу свечой в окне мансарды! Отсюда будет видно. Правда, недурно придумано?
— Очень! Сам Шерлок Холмс отдыхает.
Ну, что же… пусть так… Тем более, если Штольц ничего не заметил… А, может, просто пора перестать дуть на воду? Гробовский прав. И все же — форма министерства путей сообщения… Зачем? Если это Штольц…
— Юра! Ты в форме разбираешься? Ну, в железнодорожной?
— В любой!
— Зелёные кантики что значат?
— Зелёные? Служба пути, зданий… депо…
Проводив Юру, Иван Палыч вновь занялся делами. На этот раз Аглаи не было, дежурила Глафира — тоже весьма неглупая девушка… А раз не было Аглаи, не явится и Алексей Николаевич! Завтра зайдет. Что ж, можно было заняться лабораторией… А завтра объехать всех старост и составить список непривитых!
Кто-то постучал в дверь…
— Не заперто… Андрей? Что хотел?
— Иван Палыч, отпустите назавтра… — робко попросил паренек. — Часа на два. Бронепоезд смотреть!
— Чего смотреть?
— Бронепоезд. Ну, он на ремонт пойдет, в депо. Как раз мимо нашей станции. Где-то часа в два…
Бронепоезд… депо… железнодорожная форма… Зелёные кантики — депо…
— Ладно, Андрей. Отпущу!
Бронепоезд. Депо. Неужели…
Эх, Иван Палыч! Опять дуешь на воду?
И все же, надо съездить к Гробовскому, рассказать… Пока тот еще здесь. Тем более, на «Дуксе»-то — мигом… Алексей Николаевич, конечно, будет смеяться в голос…
Ну и пусть!
— Глафира, я быстро.
— Хорошо, Иван Палыч. Поняла.
Усевшись в седло, доктор запустил двигатель. У ворот остановился — открыть…
Подошел ближе… и вздрогнул!
Яркий свет ацетиленовой мотоциклетной фары выхватил из темноты кровавую надпись — «Берегись!»
Иван Палыч спрыгнул с мотоцикла, подошел к воротам. «Берегись!»… Намалеванно криво, видно что делали впотьмах. Кто-то торопился, но хотел, чтобы прочли. Кровь? Нет, краска, но от этого не легче.
Сердце заколотилось быстрее, пальцы, стиснувшие руль, похолодели.
«Сильвестр… — мелькнуло в голове. — Это он. Мне».
Доктор шагнул ближе.
«Спокойно, Артём, спокойно. А может, не всё так страшно?»
Он огляделся. Тьма, тишина, только собака где-то в селе тявкнула.
«А может, мальчишки? — подумал он. — Балуются, пугают? В Зарном же любят розыгрыши, Аглая рассказывала, как Фоме Егорычу ворота дегтем мазали. А может, кто-то и из взрослых? Мало ли шутников».
Иван Палыч, прищурившись, заметил рядом с воротами сугроб, а за ним — яму, узкую, глубокую, будто для столба копали.
«А если… — мелькнула мысль, — это не угроза вовсе? Просто предупреждение? Мол, яму вырыли, не свались, прохожий, не переломай ноги?»
Он хмыкнул, но тут же одёрнул себя. Какая яма? Кто в декабре столбы ставит? И краской, ночью, на воротах? Чушь! Нет, тут все понятно — и кто написал, и кому адресовано.
Иван Палыч вернулся к «Дуксу».
«Ладно, разберёмся» — подумал он и завел мотор. Пора ехать к Гробовскому. Кажется, Алексей Николаевич вновь оказался прав и насчет обеспечения защиты нужны побеспокоиться.
Однако добраться до Гробовского не получилось.
— Иван Палыч! Доктор!
Резкий окрик заставил вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло к горлу. На миг почудилось: Сильвестр! Вышел из тьмы, с ножом, как в кошмаре, чтобы исполнить угрозу.
Доктор обернулся.
Но из темноты, тяжело дыша, появился кузнец Никодим. На руках — мальчонка. Без сознания.
— Иван Палыч, ради Христа, помоги! — выдохнул Никодим, подбегая. — Васеньке худо, помирает!
Доктор, спрыгнув с мотоцикла, почувствовал, как страх отступает, сменяясь привычной собранностью.
Он подбежал к кузнецу, фара высветила его сына: бледный, как снег, губы синюшные, глаза полузакрыты. Мальчик дышал часто, поверхностно, с хрипом, будто воздух застревал в груди.
— Что с ним? Рассказывай, быстро! — бросил Иван Палыч, понимая, что случилось что-то серьёзное.
И вдруг поймал себя на мысли — а ведь он впервые видит сына кузнеца. До этого мальчонка все время прятался дома, словно боясь его. А теперь вдруг встретились. Печально конечно, что так.
Никодим, задыхаясь от бега и страха, начал сбивчиво:
— Вечером всё ладно было, читали журнал с ним. Потом он даже в кузню зашел ко мне, смеялся ещё… Вдруг побелел, за грудь схватился, говорит: «Батя, дышать не могу!» Упал, задыхается, хрипит, как котёнок. Я его схватил, да к тебе сразу побежал! Иван Палыч, спаси, единственный он у меня!
