— Ты правильно сделала, что не стала трогать медвежий череп на священной горе, — сказал он мне, набивая трубку ароматным табаком. — Там в самом деле была змея, правда не черная, как в стихе, а «огневка», тоже ядовитая. Любят они это дело — в пустые черепа заползать.
— А что я неправильно сделала на священной горе? — спросила я, нисколько не удивляясь.
— Надо было что-нибудь попросить там у высших сил, — услышала в ответ. — Мы же люди пока, а не духи. А людям всегда что-то надо.
— А я не знаю, чего хочу, — сказала я, прямо глядя в глаза шаману.
— Ты хочешь покоя. Но покоя странного, чтобы в душе царила тишина и при этом можно было ощущать все краски, запахи и звуки мира. Трудно тебе без тайги-то. Но у тебя все получится как хочешь. Со временем, конечно. Только об одном прошу — не забывай нашу тайгу. Что это я? Свою, конечно, свою тайгу. Эта тайга давно тебе стала своей, родной. Не забывай ее, и все у тебя получится. Все-все.
— А это в принципе возможно? — спросила с некоторым удивлением я.
— Да. Только немного потерпи. Все у тебя будет. Ты подумай, хорошо подумай над собой. Волна бьется о берег — и ты счастлива, муравьи суетятся в своем муравейнике — и ты снова счастлива, ходишь босиком по матери-земле, ощущаешь ее тепло — и опять купаешься в счастье, как маленький глупый олененок в лучах первого в своей жизни солнца. Ты как маленький олененок, честное слово. Не обижайся.
Тут к гостям вышли молодожены Тэтамбой и Коко, непривычно розовощекие, но счастливые. Они гармонично вписались в праздничный завтрак, тем более что хозяйка как раз принесла на большом подносе к столу свежесваренное оленье мясо, которое аппетитно пахло на весь чум и даже двор.
Надо заметить, что северяне весьма терпимо отнеслись и ко мне, и к московским гостям. Нам они предложили вареные и жареные блюда, за исключением, естественно, строганины (строганина для ханты больше чем блюдо — это почти лекарство), а сами ели преимущественно сырую пищу, но с таким аппетитом, какой мне и не снился. Единственное, в чем сходилось мнение хозяев и гостей, так это в спиртном. Вино, настойку и водку все пили исключительно одинаково.
Молодой жене подали главное блюдо. Коко аккуратно взяла сырое легкое, от которого еще шел пар, и начала медленно есть. Все краем глаза следили за ней. Если вчера от души веселился Тэтамбой, то сегодня был ее законный праздник, и устанавливать порядки предстояло ей — будущей хозяйке и матери семейства.
Считается, что сегодня все должны исполнять ее желания, о чем она ни попросила бы, а уж исходя из этих желаний, старейшины рода во главе с шаманом будут судить о ее характере и о будущей жизни.
В чуме установилась тишина. Молодая, быстро закончив трапезничать, осторожно, чтобы не размазать помаду, вытерла расшитым полотенцем края губ, подошла к шаману, присела возле него на корточки и попросила:
— Расскажи мне, шаман, о людях. Какие они?
— Бедная, бедная девочка, — воскликнула тетя Натэ, — она совсем мир не знает. Тяжело ей будет. Тяжело…
— Люди, они испорченные придуманной наукой, — ответил ей шаман. — Враг ополчился на мир и закрыл людям глаза разума. Они не умеют слушать себя, чувствовать и видеть, а уж предчувствовать и предвидеть — тем более. Посмотри на оленей — они чувствуют опасность, а когда знают, что ее не избежать, голодают или едят горький мох, который быстро заживляет раны. Люди другие…
— Доченька, милая Коко, ну что ты пристала к шаману, — нежно укорила молодую жену хозяйка. Она боялась, как бы дочь ни выкинула чего-нибудь такого, за что ей с мужем будет стыдно перед новыми родственниками. — Нам с шаманом сейчас рассчитаться надо и отпустить его. Ветер с Белой горы еще утром подул — ему пора домой.
После этих слов шаман встал и направился к выходу в боковом пристрое чума, где обычно хранятся продукты. Его ждали довольно богатые, по меркам северян, дары — ящик маргарина, ящик соли, мешок сахара, мешок пшеничной муки, большая коробка спичек и ящик водки.
А между тем приходили в себя после вчерашнего веселья ученые из Москвы, и начали расспрашивать хозяев и гостей о снежном человеке. При этом вид у них был довольно серьезный, они даже попросили разрешения включить диктофоны и видеокамеру.
— Журналистка, расскажи им что-нибудь, чтобы отстали, — обратился ко мне хозяин. — Но святые места, прошу, не упоминай. Расскажи, расскажи, у тебя же лучше получится, да наври маленько для пущей убедительности, глядишь, и от нас отстанут. И кто знает, может, уедут побыстрей. Не нравятся они мне.
— Нет, не могу, — ответила я. — Им нужно авторитетное мнение аборигена.
— Тогда скажи, пущай записывают, — тяжело вздохнул хозяин чума. При этом он выглядел так, будто его обязали делать что-то неприятное.
Впрочем, его можно было понять: общаться с учеными, отвечать на их вопросы и сносить насмешки, когда кругом все веселятся, не каждый хант сможет. Отец Коко в этом смысле являлся счастливым исключением.