Лешка часто помогал учительнице на даче. Они могли целыми днями спорить о природе человека, о жизни, о политике — в общем, обо всем. Родители Лешки тоже радовались, когда сын уезжал к учительнице на дачу — ведь он оттуда всегда привозил что-нибудь съестное. Но в общении сына с пожилой женщиной они видели только постыдное. То, что разнополые люди могут общаться только духовно, Швабровы даже и помыслить не могли. Без стеснения они говорили друзьям и соседям, что их шестнадцатилетний сын сожительствует с пожилой женщиной, а она в благодарность за это готовит его к поступлению в училище.
Вскоре об этих отношениях узнали все жители окрестных домов. Елизавете Тимофеевне и Лешке не давали прохода. А Лешка и учительница ходили, словно по воздуху, не замечая ни сплетен, ни злых лиц. Их умы находились в постоянном рассуждении и молитвах за вразумление обидчиков, и они от одного этого были невероятно спокойны и счастливы.
Молва о них распространялась с быстротой и вскоре достигла ушей прихожан храма, который Швабров с Елизаветой Тимофеевной посещали регулярно. Но многие прихожане, видя кротость и смирение в их глазах, конечно же, мерзким сплетням не поверили.
Жизнь обоих вдруг наполнилась особым благодатным смыслом, а каждое слово непременно имело свой вес. Ведь, как известно, нет теснее связи, как связь единством мыслей, чувств и целей.
Вскоре Лешка с Елизаветой Тимофеевной вместе с другими паломниками своего храма поехали на экскурсию по святым местам России; а по приезде Швабров пошел послушником в мужской монастырь.
Его часто навещала Елизавета Тимофеевна, и они при встрече каждый раз долго и радостно ворковали как голубки.
Близилась осень, а вместе с ней в северный город приходили холода, люди спешно приводили в порядок свои дома: затыкали окна, балконы, утепляли полы. Но Швабровы-старшие забыли об этом и всю осень не выходили из запоя. К Ленке повадился ходить студент-юрист, как о нем говорили, из вполне обеспеченной семьи. И уже с наступлением первых морозов Ленка записалась в женскую консультацию по месту жительства на аборт.
…Приемное отделение гинекологии. Семь тридцать утра. Женщины выстраиваются в большую очередь. Все с пакетами.
На улице — мерзкий серый дождь со снегом, типичная для Тюмени погода. По сути, это утро ничем не отличается от сотен тысяч других, за исключением того, что очередь состоит из женщин, пришедших делать аборты, — получается, из женщин-убийц.
Лена занимает очередь в «смотровой» кабинет последней. Потом такая же очередь у хирургического кабинета, по-народному — абортария. Женщины в длинных ночных сорочках заходят в кабинет по одному, а там — на кресло, как на эшафот. Некоторые осеняют себя крестным знамением, перед тем как уставить взгляд в одну точку. Мужчина-анестезиолог по-отечески тихо говорит: «Не бойся». Какое-то время Лена внимательно смотрит ему в глаза, но ее ресницы постепенно слипаются, и она засыпает.
Маленькие белые мячики катятся вниз с большой горы, образуют огромную реку и куда-то быстро несутся. Их тысячи, сотни тысяч. Ты — один из мячиков, легкий, как из пенопласта, но подчиненный общему ритму, движешься вместе с другими.
Интуитивно понимаешь, что знаешь какую-то особую тайну мироздания. Еще немного — и ты ее вспомнишь или наконец разгадаешь. И тогда будешь не маленькой частичкой, белым легким мячиком, а управляющим этого движущегося потока, а может, даже хозяином всего растущего. Но…
С огромным трудом открываешь глаза. Ты в комнате, точнее, в больничной палате. На животе — ледяная грелка, на сорочке — большие пятна крови. Понимаешь, что это уже все. Все.
«Как хорошо, — говорит соседка по палате, — что наркоз легкий. Глаза закрыла и…» — рассказывает про легкие мячики.
Открывается дверь, в палату входит акушерка. «Мы там вам слегка матку задели. Будет какое-то время кровить, дня два, наверное, не больше», — обращается она к Лене, подносит пеленку и уходит.
В столовой жиденькая уха и компот. Женщины, стараясь не встречаться глазами друг с другом, вяло перебирают ложками. Повезет тем дамам, за которыми сегодня приедут. А еще больше — тем, к кому близкие мужчины не будут приставать хотя бы неделю, пока все внутри не заживет, не успокоится. Но, увы, на подобное счастье могут рассчитывать далеко не все.
Впрочем, что об этом? Главное теперь — забыть чувство пустоты и безразличия. Рецепт простой — надо отлежаться дома хотя бы день. Но не у всех этот день есть. Домашние и служебные обязанности захватывают женский организм целиком.
Пациентки вдруг, словно очнувшись, начинают говорить, что после аборта начнут новую жизнь, где все-все изменится, и спешно собираются уходить. У ворот многих ждут на машинах мужья и любовники, сигналят, помогают удобнее устроиться на сиденье, целуют руки.
За Леной не приехал никто…
В это время я взяла на работе отпуск за свой счет и снова поехала на Север — на этот раз отдохнуть.