Она стянула с него ботинки, ослабила узел галстука. Какое-то время посидела на краешке кровати, глядя на Люка и вспоминая их долгую поездку в Ньюпорт. Потом, сняв жакет и юбку, легла рядом с ним, положила его голову себе на грудь и обняла его худые плечи.
– Теперь все будет хорошо, – сказала она. – Когда ты проснешься, я буду здесь.
На рассвете Люк проснулся и ушел в ванную. Через пару минут вернулся оттуда в одних трусах. Лег в постель, обнял Вилли и, крепко прижав ее к себе, сказал:
– Я забыл тебе сказать одну очень важную вещь.
– Какую?
– Там, во Франции, я все время думал о тебе. Каждый день.
– Правда? – прошептала она. – Ты меня не обманываешь?
Люк ничего не ответил, потому что снова уснул. Лежа в его
объятиях, Вилли пыталась представить его во Франции, где он постоянно рисковал жизнью и тем не менее вспоминал о ней. Мысль об этом наполняла ее таким счастьем, что казалось, сердце вот-вот вырвется из груди.
В восемь утра она позвонила начальнику и сказала, что заболела. За год службы она впервые отпросилась на день по болезни. Приняв ванну и одевшись, Вилли сняла трубку и заказала на завтрак кофе и кукурузные хлопья.
Когда Люк в одном белье вышел из ванной с сизыми от щетины щеками, она читала «Вашингтон пост». Отложив газету, Вилли улыбнулась ему.
– Сколько я проспал?
– Почти восемнадцать часов.
– Я уже год так не спал. – Он потер глаза. – Ты что, была здесь всю ночь?
– Ты же просил меня не уходить. Люк подошел к телефону:
– Ресторан? Я хочу заказать в номер бифштекс с кровью и глазунью из трех яиц. А еще апельсиновый сок, тосты и кофе.
Вилли недовольно насупилась. Она никогда прежде не проводила ночь с мужчиной и поэтому не знала, чего можно ждать наутро. Но поведение Люка ее огорчило: она ожидала чего-то более романтического. Он напомнил ей ее братьев – те тоже по утрам выходили к столу небритыми, злыми на весь мир и голодными как волки.
Люк присел рядом с ней.
– Я вчера слишком много говорил.
– Часов пять без перерыва. Он взял ее за руки.
– Я очень рад, что мы снова встретились. У нее екнуло в груди.
– Я тоже.
– Можно тебя поцеловать?
У Вилли учащенно забилось сердце. Она была счастлива, однако постаралась скрыть свои чувства. Безусловно, с войной нравы в Вашингтоне стали гораздо менее строгими, но Вилли новые поветрия не коснулись.
– Я не буду с тобой целоваться, пока ты не оденешься.
– Боишься себя скомпрометировать? – скептически глядя на нее, спросил Люк. – Но мы ведь уже провели ночь вдвоем.
– Я осталась здесь только потому, что ты умолял меня не уходить!
– Я это ценю.
– В таком случае перестань намекать, что моя репутация уже запятнана и, следовательно, что бы я теперь ни сделала, хуже не будет.
Люк тяжело вздохнул:
– Ни на что такое я не намекал. Столько шуму из-за какой-то ерунды. – Он удалился в спальню.
Спустя минуту он включил душ – из ванной донесся звук льющейся воды. Вилли чувствовала себя измученной. Последние часы она пребывала в плену романтической страсти, и вдруг за несколько минут все испортилось. Почему в жизни все так несправедливо?
В чем бы ни заключалась причина, Люк заставил ее ощутить себя униженной. Скоро он выйдет из ванной, готовый сесть с ней за стол и позавтракать, как будто они семейная пара. Но они не муж и жена. Ей становилось все более неуютно.
Если все это мне так неприятно, подумала она, зачем мне здесь оставаться?
Она надела шляпку и вышла из номера, тихо прикрыв за собой дверь.
В течение следующих четырех недель они виделись практически ежедневно. Сначала Люк каждый день являлся в здание «Кью» на опросы, которые в Управлении проводили со всеми агентами, вернувшимися с задания. В обеденный перерыв они встречались и шли в кафетерий или сидели в парке, перекусывая бутербродами. В отношениях с ней он вернулся к своей обычной непринужденной учтивости. Горький осадок, оставшийся у нее в душе от того, как он вел себя в «Карлтоне», постепенно исчезал. В конце недели Люк предложил ей куда-нибудь сходить, и они пошли в кино на «Джен Эйр». А в воскресенье катались на лодке по Потомаку.
Со временем Люк немного прибавил в весе, глаза уже не были такими затравленными, как при их первой встрече, и она все чаще замечала в нем былую ребячливость.
