Билли раскинулась на кровати, обнаженная, с книгой в руках. Темные кудри ее волной спускались на грудь – и снова, как бывало уже не раз, у него захватило дыхание от ее красоты. Теплый свет настольной лампы придал ее коже золотистый блеск, и вся она – от аккуратного маленького плеча до изгиба бедра, от бедер до пальчиков ног с алым лаком на ноготках – казалась каким-то сказочным созданием. Но сегодня от ее красоты у него стало лишь горше на сердце.
Со счастливой улыбкой Билли подняла глаза на возлюбленного… И испугалась, увидев выражение его лица.
– Ты меня обманула! – вскричал Люк.
Билли села на кровати.
– Что ты! Никогда!
– Чертов адмирал сейчас заявил, что оплатил тебе аборт!
– О нет! – побледнев, прошептала Билли.
– Это правда? – кричал Люк. – Ответь мне!
Билли кивнула – и зарыдала, закрыв лицо руками.
– Так ты меня обманула!
– Прости! – сквозь слезы воскликнула Билли. – Я хотела ребенка от тебя – так хотела! Но я не могла с тобой связаться. Ты был во Франции, я не знала, когда ты вернешься, да и вернешься ли. Пришлось все решать самой. Ты не представляешь, как мне было тяжело!
– У нас с тобой мог быть ребенок! – не слушая ее, потрясенно проговорил Люк.
В мгновение ока настроение ее переменилось – горе обратилось в гнев.
– Только не надо пафоса! – с раздражением воскликнула она. – Когда ты меня трахал, то не задумывался, что будет дальше с твоей спермой. И сейчас не начинай – поздно, черт побери!
– Ты должна была мне сказать! Хорошо, тогда ты не могла со мной связаться – но должна была сказать позже, при первой же нашей встрече!
– Да, знаю, – вздохнула она. – Это Энтони меня убедил, что говорить не стоит. И никто бы ничего не узнал, если бы не треклятый адмирал Кэрролл!
От хладнокровия, с каким она рассуждала о своем обмане, у Люка потемнело в глазах.
– Я с этим жить не смогу, – сказал он.
Наступило короткое молчание.
– О чем ты? – робко спросила Билли.
– Ты меня обманула – и в чем?! Как тебе доверять?
На лице Билли отразилось страдание.
– Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?
Он промолчал.
– Я вижу, – продолжала Билли. – Я слишком хорошо тебя знаю. Я права?
– Да.
Билли зарыдала с новой силой.
– Идиот! – воскликнула она сквозь слезы. – Что ты понимаешь! Что ты вообще знаешь о жизни, кроме этой проклятой войны?!
– Война научила меня, что главное в людях – верность.
– Чушь собачья! Ты даже не понял, что все мы в тяжелом положении начинаем лгать!
– Даже тем, кого любим?
– Особенно тем, кого любим! Потому что, черт побери, они нам не безразличны! Почему, как ты думаешь, мы исповедуемся священникам, собутыльникам, незнакомцам в поездах? Да потому, что нам на них плевать – и плевать, что они о нас думают!
Звучало убедительно – но сама эта убедительность бесила Люка сильнее прежнего. Билли не просто поступила подло – она еще и оправдывала свою подлость.
– Я смотрю на вещи по-другому, – холодно произнес он.
– Тебе повезло! – с горечью воскликнула она. – Ты вырос в счастливой семье, у тебя толпа друзей. И никогда не было большого горя, никогда тебя не отвергали. Да, на войне тебе пришлось нелегко; и все же тебя не пытали, ты не стал калекой и даже от страха особенно не мучился – для страха тебе недостает воображения. Никогда с тобой не случалось ничего плохого! Чего же удивляться, что ты не врешь? Разумеется, не врешь – как миссис Кэрролл не ворует хлеб в булочной!
Поразительно – она сумела убедить себя в том, что Люк кругом не прав, а она права!.. Разговаривать с ней дальше не было смысла; полный гнева и отвращения, Люк повернулся к дверям.
– Если ты в самом деле обо мне такого мнения, то радуйся, что между нами все кончено.
– А я не радуюсь. – По ее лицу вновь заструились слезы. – Потому что люблю тебя. Люблю, как никого никогда не любила! Мне очень жаль, что я тебя обманула, прости. Но я не собираюсь ползать на коленях и биться лбом об пол только потому, что в тяжелую минуту поступила дурно!
Нет, Люк не хотел, чтобы она ползала на коленях или билась лбом об пол. Он ничего больше от нее не хотел. Теперь он желал только одного: убраться как можно дальше – от нее, от друзей, от Энтони Кэрролла, из этого ненавистного дома.
Что-то в глубине души шептало ему: он совершает непоправимую ошибку и, быть может, еще долгие, долгие годы будет об этом жалеть. Но он был слишком зол, слишком унижен, слишком уязвлен…
Люк шагнул к дверям.
– Не уходи! – взмолилась Билли.
– К черту все! – бросил он и вышел, захлопнув за собой дверь.
– Энтони тогда поступил как настоящий друг, – рассказывала Билли. – Я была в отчаянии. Тысяча долларов! Откуда мне взять такие деньги? А он попросил помощи у отца и взял вину на себя. Настоящий мужской поступок. Вот почему мне так трудно понять то, что он делает сейчас.
