Обратный перевод полностью

Это совершенно замечательная характеристика критического метода Гейне, и, действительно, можно думать, что в таком жанре, где поэтическая и критическая мысль проникают друг в друга, никто и никогда не создавал чего-либо более тонкого, чем Гейне. Такой присущий ему способ реализации своей мысли (реализации — в отличие от способа мыслить как такового — постольку, поскольку метод Гейне предполагает, что любая мысль иронически обрабатывается в тексте, иногда на глазах у читателей) — такой способ реализации мысли можно было бы назвать неомифологическим, если бы это слово не было использовано многократно по самым разным поводам. «Мифологическое» состоит здесь в таком изложении, которое не позволяет отличить истину и ложь — и соответственно серьезность и иронию. Взгляд автора многозначителен и неуловим. Убеждения его нельзя установить, поскольку самого его нельзя поймать «на букве»; убеждения меняются часто и резко; «роялист по природной склонности» (4, 395) в начале 30-х годов, он позже, после сочинения «Песни силезских ткачей» (1844), причисляется Ф. Энгельсом к лагерю коммунистов[13], а спустя несколько лет Гейне резко отмежевывается от коммунизма («кошмарно голый, без фигового листочка, будничный коммунизм, kommunen Kommunismus»[14]). Примером такой смены вех (или даже одновременности разных ориентиров — взглядов и убеждений) можно привести и больше, но самое главное в том, что любая перемена никогда не выглядит у Гейне как какой-либо сдвиг именно в мировоззрении. Поэтому мыслителем управляют всегда лишь впечатления, причем впечатления чувственного характера — отвращение перед плохим запахом заставляет его отвернуться от атеизма, и, как пишет сам Гейне, «чистоплотная и чувствительная душа поэта восстает против любого слишком близкого личного соприкосновения с народом». «Еще больше содрогаемся мы, — продолжает он, — при мысли о его ласках: сохрани господь!»[15] Можно быть уверенным, что и эти поздние признания отмечены иронией — иронией ускользания. Не стоит брать их по букве! Гейне все время прислушивается к своей чувствительной душе, к своей «экзистенции», к тому, что подскажет ему его сосредоточенная на своих впечатлениях субъективность. «Подобно тому как говорят: “дождит”, Фихте не следовало бы говорить: “я думаю”, а надо было говорить: “думается” — всеобщая мировая мысль думает во мне» (5, 276), — Гейне же следовало бы говорить: мое «я» подсказывает мне; мое впечатление заставляет меня сказать… и т. д.

Однако в конце концов дело не в этом, не в этих механизмах порождения мысли, а в том действительно фундаментальном обстоятельстве, что Гейне в процессе мысли, рассуждения, оценивания и т. д. никогда не считается с истиной как высшей инстанцией, никогда не стремится к ней, не ищет ее, не борется за нее. Только при этом условии можно перестать быть атеистом оттого, что тебе не нравится дурная атмосфера, в которой сидят атеисты, — и это остается биографическим курьезом. Но только при этом же условии можно интересоваться конечным смыслом известной философской мысли, ничуть не интересуясь сутью, содержанием, «буквой» той философской системы или, более общо, тех философских взглядов, которым приписывается определенный конечный смысл.

Вот основополагающий момент критических работ Гейне: они, конечно, следуют известному комплексу прогрессивных для своего времени идей и представлений, но, следуя в таком «фарватере», не анализируют, не оценивают, по существу, ни философские взгляды мыслителя, ни, добавим, поэтические произведения, поэтическое творчество, но берут их лишь как «свое» впечатление. Оказалось, однако, что подобный, вроде бы капризный и произвольный подход к философии и поэзии имеет свой методологический смысл и свою методологическую перспективу.

В. Харих считал, что «социально-политический» подход Гейне к истории философии есть большое его преимущество — преимущество даже в сравнении с Фейербахом[16]. Однако надо учесть и то, что такой социал-политический подход проявляет себя в своеобразной поэтической и «мифологической» среде, — почти в «чистом виде», минуя «букву», т. е. внутреннюю устроенность, состав, содержание, смысл философских работ, минуя, что еще существеннее, их внутренние цели и их стремление к истине. Более того, критик даже начинает верить (это его методологическое положение, на которое уже не распространяется ирония), что самое главное в истории философии скрыто от самих философов и имеет лишь весьма косвенное касательство к содержанию их сознательно выражаемых мыслей, — этот «секретный» процесс движения мысли (не осознающей, не понимающей саму себе) и составляет его не истину, но «тайну», и тайну самой философии. Среди философов есть совсем немного посвященных, которые знают об этой тайне, — представления тайных обществ с их будоражащими фантазию обыкновениями и их обращением с «истиной» здесь вполне уместны.