Пётр поехал в морг. Ритуальная сторона жизни работала исправно. Только плати. Записная книжка с адресами и телефонами друзей Татьяны Михайловны затерялась. Проводить пришли соседи по дому и по двору. Одни, искренне скорбя, другие — в надежде на угощение.
Часть жизни медленно погрузилась в бездну. Перед глазами, затуманенными влагой, стояли Татьяна Михайловна с Павликом, звучал её голос, мурашки ползли по спине. «Волны над ним сомкнулись. Замер последний крик…»[22]
Пётр пригласил всех в ресторан, накормил и напоил. На вопрос: кто он ей? Ответил — сын. В тускло освещённом коридоре отобрал письма с фронта, документы и фотографии. Хлопнула дверь за спиной. Проходя, сосед буркнул: «Здрасте.» Пётр остановил его.
— Открой комнату. Переночую.
— Там мои кровати.
— На твоих и переночую. — Сосед подумал и согласился.
На вокзал Пётр приехал рано. Покрутился в переполненных залах ожидания, вышел на проспект и пошёл бесцельно к «Дому книги». У входа в магазин, на столах и на асфальте, лежала плохо изданная литература коричневого толка. По другой стороне проспекта у Казанского собора кучковались возбуждённые юнцы и ораторы постарше. Небритый, с утра пьяный мужчина дёрнул идущую впереди Петра девушку за косу и весело крикнул, обращаясь к прохожим: — Всех вздёрнем! — Пётр отшвырнул его, спросил испуганную девушку: — Вам куда? Пойдёмте, провожу до метро. Молча дошли до станции. У эскалатора девушка остановилась. — Это не первый случай. В вагоне здоровенный дядька прижал меня к стенке и шепнул на ухо: «Убирайся в свой Израиль». Я бы убралась, но я не еврейка. Мой папа грузин. Врач. Хирург. Лечит этих… Спасибо. Пойду. — Пётр проводил взглядом уплывающую головку. Мелькнула мысль: «А кто мой папа?» Услышал взволнованный голос: «Я скажу банальность… Немного ослабить уздечку, бросить идиотский лозунг, и вылезет звериное нутро, а нам с ним жить». Банальность на глазах превращалась в реальность. Его толкали со всех сторон. «Чего стал. Шагай, давай!» Он отошёл в сторону, переждал прилив бешеной ярости, сжал кулаки до боли, успокоился и пошёл на вокзал.
Дома поделился с Ириной пережитым. — Здесь пока спокойно. Или мы не замечаем?
— Вчера я покупала цветы у гастронома. Отобрала три веточки. Спросила сколько с меня. Вместо ответа женщина напустилась: «Чего жмёшься. Бери все. У вас денег — куры не клюют. Всё захапали». Я положила цветы и ушла. По дороге поняла, кого она во мне увидела. Меня всю жаром обдало. Как же Танечка? Она совсем не готова к подобным встречам. Это ещё не самая худшая…
Про девушку с густыми чёрными бровями и толстой косой Пётр не стал рассказывать. Отошёл к окну унять тревожные мысли. «…этика, мораль — всё это тонкий налёт, даже скрести не надо». Был же Сунгаит, и никто не пришёл на помощь.
Ушёл из жизни Владимир Андреевич. Последние годы он часто гостил у дочери. Мы вели долгие ночные разговоры за кухонным столом, слушали его магаданские наблюдения и краткие точные оценки «текущего момента». Некоторые я запомнил. «Экспроприация имени» — по поводу переименования Ижевска в Устинов. «Сколько слёз пролито по вишнёвому саду, а тем временем шёл под топор сад человеческий. Остались одни пеньки и дровосеки, они и правят» — о воцарении Черненко.
Братья Ирины собрались в Израиль. Один из Москвы, другой из Пензы. С этой новостью приехала Эсфирь Соломоновна и завела разговор о Павле.
— Они уговаривают меня ехать с ними — я их визитная карточка, — она грустно улыбнулась. — Начиталась и наслушалась про всё, что творится в армии…, словом, без Павлика я не поеду. — Она посмотрела на Петра, заметила, как сошлись брови, и увела разговор в сторону. — Самое интересное в этой истории то, что затеяли переезд русские жёны моих сыновей. Созвонились, договорились и принялись за мужей.
Эсфирь Соломоновна рассказывала, Ирина слушала, поглядывала на Петра и по его молчанию, едва заметной улыбке, поняла, что мысли его далеко, и, хорошо зная их обоих, терпеливо ждала, пока мать выговорится, а муж вернётся.
После прощания с Татьяной Михайловной, часто помимо воли, Петра стали посещать воспоминания, когда-то отправленные на долгое хранение. Слова Эсфири Соломоновны перемежались ожившими фразами. «Старые гены оказались доминантными, и я, в некотором роде, несу за это ответственность… Бьют не по паспорту…» Известные доводы… Увидел себя смущённого. «У меня в паспорте написано, что я еврей, но я не знаю, кто такие евреи…» Бревно у воды. «Поросята тоже рождаются оптимистами…»
Они смотрели на него и молча ждали. Родные лица. В глазах боль и ожидание.
— Ты согласна? — спросил он Ирину.
— Мне страшно. Ты знаешь почему. Ловчить мы не умеем, заплатить — рука не поднимется. Я боюсь за него.
— Хорошо. Я поговорю с ним, когда он сдаст последний экзамен. А до этого, прошу вас, никаких разговоров.
Эсфирь Соломоновна подняла с пола сумку, вынула пачку брошюр.
— Не знаю насколько этому можно верить. Звучит заманчиво.
— Дорога из жёлтого кирпича?[23] Ладно, проверим.
— Как? — удивлённо спросила Ирина.
— Люди — они везде люди. Пообщаемся.