– Я тут записывала свои мысли, – сказала я, нарушая молчание. – Когда вы начали работать со мной, я начала кое-что вспоминать о том, что случилось, о моем детстве – ну, обычные тюремные воспоминания, ерунда всякая. Ничего особенного, но я хотела бы передать их вам.
– Это… – Олли не находил слов, и глаза его увлажнились. – Это замечательно, Ноа.
Я выждала мгновение, прежде чем продолжить.
– Как мне их вам передать?
– Можете отдать прямо сейчас.
– Я еще не закончила. У меня ведь еще осталось несколько недель?
Адвокат кивнул.
– Ладно, я буду ждать.
– Хорошо, – улыбнулась я.
– То есть… то есть мы теперь друзья?
– Конечно, – ответила я. – Мы друзья. Но ты сам знаешь, что дружба на самом деле – не более чем полигамный брак. По крайней мере, так говорил мне усы-гусеница во втором классе.
Я пыталась не смеяться.
– Да не бойся, смейся, – подмигнула я. – Это не моя теория.
– Тебе недостает их? – спросил Стэнстед. – Твоих друзей? Твоих полигамных супругов?
Я не настолько асоциальна, чтобы у меня не было прежде друзей, но когда они у меня появлялись, это я их отталкивала, а не наоборот. Так что, кроме Персефоны, у меня и не было настоящих друзей, чтобы по ним тосковать, – до Сары или после нее.
Будучи моим другом, Оливер не стал расспрашивать дальше.
– Ты можешь отослать мне рукопись на адрес фирмы, – сказал он наконец.
– А другого варианта нет? Ты не дашь мне свой домашний адрес?
– Отошли ее в фирму Марлин. Если мне придется уехать, я найду способ получить ее.
– Ты уверен?
– Конечно. Фирма-то никуда не уедет.
Я улыбнулась – медленно, как мать, которая знает, что дочь снимает шапку, как только выходит из дому.
– Тогда ладно, – сказала я. – Значит, теперь ты – мой русский Ромео?
Олли рассмеялся.
– Разве мы уже об этом не говорили? Я валлиец, Ноа. – Он помолчал, и я абсолютно уверена, что заметила свет в его глазах. –
Равенство – такая грязная штука. Здесь мы все, по идее, равны. Преступник есть преступник. У всех нас, у смертников, есть двадцать три часа заключения и час отдыха в одиночестве. Мужчины проводят его в наручниках в клетке в своем отделении, женщины кругами бродят по мрачному двору в отдельных клетках.
Заключенные вне отделения смертников не знают о преступлениях своих соседей, разве только те сами расскажут. Пищеблоки полны диссонансного хора мелких воров, насильников, сексуальных маньяков и убийц. Мы здесь в меньшинстве. Бедняги-студенты, сидящие в углу в дурацких колпаках наказания, льстивые педофилы, учителя старших классов, что спали со своими учениками, – у них у всех одна профессия: заключенные.
Но стоит сделать лишь один шаг в сторону нормального общества – продуктивного, усердного, уважаемого непреступного общества – и равенство утекает сквозь пальцы. Присяжные делают свои выводы, основываясь на эмоциях. Белые люди – на эмоциях белых людей. Черные – на эмоциях черных. Латиносы – латиносов. Женщины – женских. Евреи – еврейских. Мусульмане – исламских. И вот вам картина. Наказание за тяжкое преступление – не исключение.
Я знаю, что наша система великолепна. Она ставит меня, в конце концов, между Джеффри Дамером[27] и Эйлин Уорнос[28]. Она работает. Это правда. Как и большинство вещей, она несовершенна и имеет свои пороки, но по большей части функционирует весьма хорошо. Кроме тех моментов, когда дело касается равенства.
Закон создан для защиты класса индивидуалов. Людей, которые, благодаря своему возрасту или статусу, являются наиболее ценными для общества. Если их убивают – несмотря на то что их глаза видят так же, их сердца работают так же, и опорожняются они тем же, что и прочие, – тот, кто это сделал, обязан умереть. Если мы убиваем кого-то из этого сопливого класса индивидуалов, нас приговаривают к смерти, в каком бы состоянии мы ни находились в тот момент. Убей пятилетнюю девочку – получишь смертельную инъекцию. Убьешь шестилетнюю – от двадцати пяти до пожизненного. Убьешь полицейского – инъекция. Убьешь мужа – от двадцати пяти до пожизненного. Убьешь продавца из круглосуточного магазинчика, купив пачку сигарет и жевательную резинку – от двадцати пяти до пожизненного. Убьешь продавца из круглосуточного магазинчика, застукавшего тебя за кражей сигарет и жвачки, – инъекция. Нация, которая так гордится своими принципами равенства, обращается со своими жертвами с таким вот ритуальным неравенством.
