– Мэдди, малышка… – нашептывала она, – ты не убивала котенка. И никто не убивал. – Мама легонько похлопала меня по спине и положила руку на плечо. – У мистера Тигра было генетическое заболевание – поликистоз почек. То есть кисты в почках, милая. Тут никто не виноват. Кисты разрастались, пока он не умер.
Хлюпая красным носом, я посмотрела на нее через запотевшие, заплаканные очки.
– Но ветеринар…
Мама отрицательно покачала головой. Ее скорбные глаза, эти выразительные глаза всех сыгранных ею госадвокатов, защищавших смертников, и всех сиделок у постелей умирающих.
– Малышка, его нельзя было вылечить. Он родился больным.
– Откуда ты знаешь? – спросила я и тут же устыдилась своего инфантильного, скулящего тона, жалких слов, которые пробулькала сквозь мокроту в горле, сквозь муку.
– Это было на карточке, – объяснила мать. – Помнишь карточку на его клетке в приюте?
На мраморном туалетном столике выстроились оранжевая баночка ксанакса, ваза с трепетными веточками пурпурных орхидей, корзина с грудой мыла «Гермес».
– На ней было написано, что мистер Тигр не прожил бы и шести недель. – Мама скрутила крышку с банки ксанакса. – Давай-ка скушаем по доброй таблеточке. Сегодня приезжает твой новый братик. Разве это не чудесно?
– Бросайте кота, – скомандовал отец. Он хлопнул ладонями над головой и прикрикнул: – Кидайте кота, и будем двигаться дальше!
Я обернулась к родителям и медленно прорычала:
– Вы знали? – Слезы мгновенно испарились. Трупик на моих нежных руках кишел личинками. Мой голос, будто лавина в Швейцарских Альпах, катил на них тысячи миллионов тонн льда и камней: – Все это время вы знали, что взяли умирающего котенка?
Раздался приглушенный звонок – звонили в дверь номера. И еще один. Стая горничных-сомалиек не спешила открывать и наблюдала за нами в проем ванной. Наблюдали и камеры.
– Знали, что ему кранты, и просто позволили мне мучиться?
Сделавшись почти лилового цвета и заиграв желваками, отец мрачно глянул на мать.
Я взвыла, как сирена:
– Вы должны были сказать, что мой ребеночек умрет! – Лелея свою боль, я возмущалась: – Вы что – не понимаете? Почему вы позволили мне любить того, кто умирает?
Мама подала мне стакан воды. Другой рукой протянула таблетки.
– Конфетка моя, мы просто хотели увидеть тебя счастливой, прежде чем тебе исполнится тринадцать. – Она была в таком смятении, что вообразила, будто я стану пить воду из-под крана.
Глядя не на меня, а вперив взгляд в съежившуюся мать, отец расправил плечи и вытянулся во весь рост.
– Поверьте мне, юная леди. – Голос его звучал холодно, глухо, обреченно. – Никто не хочет знать, что его ребенок обречен на смерть.
Тут я впервые уловила запах пятидесятилетнего «Шиваса». Отец набрался.
– А давайте сделаем Тиграстику липосакцию, набьем татуировку, чтобы он стал похож на шлюховатую Пегги Гуггенхайм[30]! – огрызнулась я.
Еще до того как правда об их сговоре вскрылась, отец шагнул вперед и выхватил хрупкие останки из моих рук. Он кинул их в разверстый унитаз и немедленно нажал кнопку смыва. Да, милый твиттерянин, я прекрасно помню, сколько всего приключалось со мной в последнее время в уборных, будь то удушливый общественный туалет в глухомани или золоченые удобства «Беверли Уилшира». Так ушел мой драгоценный Тиграстик. Вода закружила, плеснула и унесла его трупик. Навсегда.
Над ухом раздался мамин шепот:
– Этот мир полон обмана, тягот и разбитых мечтаний, и все же он прекрасен.
Я уставилась на родителей в немой ярости.
Но ушел ли Тиграстик
В дверь снова позвонили. Отец двинулся открывать, я преградила ему дорогу. Стоя между ним и дверью ванной, я замахнулась… как когда-то «Биглем», желая наказать того, кто совал мне мерзкий собачий помет… замахнулась ладонью, подскочила и прыгнула, чтобы точно попасть по гладко выбритому лицу.
Оно сделалось Ctrl+Alt+Потрясенным. Унитаз изрыгнул воду. Он подавился мертвым телом моего котеночка, его рвало. Из простой сантехники он превратился в котел, где кипели и плескали через край гниющие кошачьи части и злое колдовство.
