Группа «Животная логика» напоминала Энн группу «Флитвуд Мак и 10000 маньяков»: их вещи всегда отлично начинались, но где-то в середине песни вы теряли к ней всякий интерес.
Кассета кончилась прямо возле дома Энн, и она соврала Бобби, сказав ему, что ей понравилась эта группа. Бобби вынул кассету из магнитофона, положил ее в коробочку и протянул Энн.
— О нет, я не могу…
— Перестаньте. Хотите, я помогу вам донести вещи?
У Энн с собой была сумка, полная видеокассет с записями старых телешоу, наобум набранных в архиве. Она хотела хорошенько их изучить у себя дома, разобраться в этих шоу, которые давали так мало зрителям, но за которые так много получали ведущие.
Энн хотела бы, чтобы Бобби нес не ее вещи, а ее саму, чтобы он взял ее на руки, как это делали мужчины в 50-е годы, открыл бы ногой дверь и отнес в квартиру, где бросил бы на кровать, сорвал с себя куртку и белую футболку, расстегнул бы свои джинсы (на самом деле на нем костюм с галстуком, но ведь это была только ее фантазия), задрал юбку, раздвинул ей ноги, как это делали мужчины в 50-е годы… Это было бы неплохо для разнообразия. На ночной работе она страшно уставала, у нее совсем не находилось времени для друзей, для секса…
Но Бобби был хороший мальчик, он не воспользовался ситуацией. Он взял сумку, чемодан Энн и ее ключи. Открыл дверь в подъезде и держал ее, пока Энн не вошла. Сам нашел почтовый ящик Энн и держал крышку, пока она вынимала содержимое. В то время, когда она бросала всякий бумажный хлам в мусорную корзину, Бобби пошел туда, куда она указала. Он прошел по коридору, свернул за угол и оказался возле ее квартиры.
Из всей корреспонденции только письмо от ее брата да каталог «Твид» представляли для нее какой-то интерес.
Бобби поставил сумку у двери и вставил ключ в верхний замок. Он повернул ключ, и тотчас раздался взрыв. Двери разнесло на части, а Бобби раскидало на куски по всему коридору.
Копам, убитым при исполнении служебных обязанностей, полагались роскошные похороны. Это было что-то вроде компенсации им от начальства. Вы получали пулю в лоб или вообще превращались в кровавое месиво, как это случилось с верным другом Каллена, Нейлом Циммерманом, и за это департамент полиции хоронил вас с оркестром и прощальным салютом.
Хоронили обычно в районе Квинс или на острове. Иногда — в Винчестере или Рокланде, Бруклине или Бронксе. (В таких случаях никогда не хоронили на Манхэттене, потому что копы там не живут. Любой коп скажет вам, что хранители зоопарка не живут в зоопарке.) Во время похорон всегда где-нибудь поблизости были не высокие дома и ряды полицейских с черными лентами на бляхах. Над ними — чистое небо. Репортеры, сочиняющие свои первые статьи о похоронах полицейских, смотрели на эти стройные ряды и делали заметки в блокнотах о том, что они «волнуются, как волны в синем море». Те же из журналистов, которые побывали уже на многих похоронах, интересовались, где может быть ближайший бар и открыт ли он, надеясь, что и на этот раз они отпишут что-нибудь подходящее о рядах полицейских в синем, похожих на морские волны. Среди местных полицейских присутствовали, как правило, полицейские из других городов, других штатов и, случалось, из других стран. Полицейское братство скорбело по убитым.
Обычно во время таких похорон было довольно холодно или шел дождь, или было очень жарко. Поминки чаще всего проходили в кафе рядом с магазином сладостей, в витринах которого выставлены модели кораблей и самолетов, сборкой которых уже никто не занимался последние тридцать лет. Седовласая женщина с серым лицом, жена владельца магазина, возле которого происходили поминки, или его мать, или бабушка, одетая в серый свитер, обычно выглядывала из окна над магазином — сквозь стекло, если погода стояла холодная, или положив на подоконник серые локти и высунув голову наружу, если было тепло. Поблизости бродил обычно какой-нибудь придурок, кричал грудной ребенок, дети время от времени непроизвольно икали, и на них сурово шипели взрослые.
Кладбище обычно было большим, как штат Канзас, со множеством каменных надгробий. Над ним часто пролетали самолеты. Поблизости извивалась шоссейная дорога. Обувь хоронящих обычно была в грязи. Священник привычно напрягал голос, чтобы его было слышно за воем ветра, и всегда его слова не бывали услышаны, если только он не был раввином, но даже если он был раввином, все равно ему не удавалось перекричать вой ветра. Вдовы обычно вздрагивали, когда раздавались залпы прощальных салютов. Их мертвые мужья были простыми полицейскими, а не инспекторами. Инспектора в большинстве случаев умирали в своих кроватях. Но полицейских убивали при исполнении служебных обязанностей, и им устраивали инспекторские похороны в качестве компенсации.