Вечером того же дня к нему неожиданно явился все тот же горбатый сапожник и доверительно сообщил, чтоб Иван попросил офицера, фамилия которого Вахрушев, что заступит завтра на караул, отпустить его в город с кем–то из солдат для покупки себе пропитания или чего другого. Офицер меняется каждые два дня, и Иван может во всякое его дежурство спокойно отпрашиваться в город.
— А сколь ему платить требуется, тому офицеру?
— Вахрушеву? — не сразу понял горбун. — За все ему давно уплачено. Твое дело — в каждое его дежурство в город отпрашиваться и возвращаться обратно, когда велено будет.
— За что вдруг милость такая? — удивился Зубарев, видя, что горбун явно чего–то не договаривает. — Кто так обо мне заботится?
— Каину спасибочки за то говори, — хитро сощурился сапожник. — Все понял или повторить? — недобро сверкнул он на прощание маленькими глубоко посаженными глазками.
— Понял… — растерянно пожал плечами Иван.
И точно. На другой день он попросил позвать к нему караульного офицера, и тот незамедлительно явился, осведомился, зачем он нужен заключенному.
— Разрешите, ваше благородие, в город сходить, в торговые ряды, чтоб рубаху себе новую купить, а то эта вся, как есть, сносилась до дыр, — лихо отрапортовал ему Иван.
— Чтоб к ужину на месте был, — согласился тот. — Но одного не пущу, а пойдет с тобой Алексашка Сергеев присмотреть.
— Спасибо, признателен весьма, — чуть не до полу поклонился Иван, и кинулся собираться, все еще не веря, что сейчас выйдет из острога на свободу, пусть и при конвоире, но… на свободу! А там — как Бог даст.
И на следующее дежурство офицер вновь разрешил ему отправиться в город все с тем же солдатом, твердо наказав вернуться дотемна. Иван торжествовал. Он стал уже присматриваться, бродя по Москве, глухое место, где спрятаться, хотя бы на время от солдата. Таких мест было множество, и его так и подмывало стремглав кинуться через забор или меж торгующих, но всякий раз сдерживал себя, словно кто–то подсказывал ему, что пока рано.
Перед третьим его выходом в город, когда завтра вновь должен был заступить на дежурство столь любезный Вахрушев, в караульню к Ивану снова бочком проковылял горбатый сапожник и, поманив к себе пальцем, прошептал на ухо:
— Завтра, как отпросишься в город, то солдата при тебе не будет…
— А ты откуда знаешь? — не поверил Иван. — Так они меня без охраны и пустят, держи карман шире.
— Помолчи, петух драный! Не твоего ума дело. Слушай меня и не встревай. Как тебя в город отпустят, то сразу не уходи, а поболтайся во дворе, будто дело у тебя какое. Дождешься, когда на работу других арестантов поведут из камер, и поменяешься одеждой с тем, кто к тебе подойдет.
— А дальше? — голос у Ивана внезапно охрип, и губы пересохли, словно после соленой пищи.
— Дальше он заместо тебя пойдет в город, а ты со всеми на работу. Все понял? А то смотри у меня, — на всякий случай горбун поиграл перед лицом у Ивана ножом и лишь после этого заковылял обратно.
Едва дождавшись утром смены караула, Иван с замиранием сердца постучал в дверь. Вскоре ее открыл Вахрушев, и по напряженности во взгляде Зубарев понял, что тот знает про сговор и, наверняка, сам в нем участвует.
— Опять в город? — не глядя на Ивана, спросил он. — Сегодня один пойдешь, а солдат тебя чуть позже, у заставы, нагонит. Выходи… — распахнул он дверь.
Иван вышел во двор и зажмурился от- того, что сегодня солнце светило необычайно ярко, и в воздухе жужжали толстые мохнатые шмели, вспархивали с белесой поленницы дров бабочки–капустницы, задорно чирикали на заборе взъерошенные воробьи — словом, мир предстал перед ним во всей своей земной красоте, и жалко было ее терять, возвращаться обратно в караульное помещение.
Он терпеливо дождался, бесцельно слоняясь по двору, когда из больших полукруглых дверей выведут колонну арестантов, предназначенных к работе, и, как только они попарно ступили из сумрачной арки дверей на солнечный дворик, то в первой паре увидел Ваньку Каина, неотрывно глядящего в его сторону. Он еще чуть постоял, посмотрел, как четверо караульных солдат пересчитали их, спросив имя каждого, и, не дожидаясь, прошел через острожные ворота мимо двух часовых, расступившихся перед ним, и неторопливо пошел к центру кипящей страстями и делами Москвы, не оглядываясь, зная, что уже никогда не вернется обратно и за ним с адским скрипом не закроются окованные железом ворота, не брякнет тюремный засов.
Первым порывом, когда Иван Зубарев вышел, не чуя под собой ног, за острожные ворота, было отправиться на постоялый двор к Федору Корнильеву, где можно укрыться до поры, а потом, по возможности, уехать с ним в Тобольск. Но чем ближе подходил он к Калужской заставе, тем более сомнения овладевали им: как только объявят розыск, а в этом он ничуть не сомневался, то наверняка вспомнят о брате, посещавшем его в остроге, найдут его место жительство и… Нет, твердо решил он, на постоялый двор дорога ему заказана. Нужно искать другое прибежище.
