Женское общежитие — длинное и низкое здание, похожее на гараж, — было погружено в тьму. Железным прутом Вэкэреску поднял крючок — дверь бесшумно открылась. Можно было различить два ряда железных кроватей вдоль стен. После тяжелого трудового дня работницы спали мертвым сном. Им не мешал застоявшийся воздух, они привыкли к нему. Кто-то стонал, переворачиваясь с боку на бок, кто-то бормотал во сне. Большинство же работниц спало мертвым сном. Вэкэреску зажег свечу. Онофрей укутался в белую простыню, надел на голову венок из наспех связанной травы, взял в руки пылающий факел. Затем сел верхом на ослика, тот, однако, заупрямился, попятился назад.
— Подгони его, — приказал Онофрей Илиешу.
Было душно, и некоторые девушки раскрылись во сне.
— Погляди-ка, как они спят с голыми пузами! — с восхищением воскликнул Вэкэреску.
В глубине общежития кто-то проснулся и спросил сонным голосом:
— Кто там?
— Начинаем! — шепотом скомандовал Онофрей.
— Благословен грядущий во имя господне, — гнусаво запел Вэкэреску.
— Вставайте и кайтесь, грешницы, ибо Иисус вошел в Иерусалим! — подхватил напев Онофрей.
Пружины кроватей застонали на разные голоса. Девушки повскакивали, как были голые, растрепанные, наталкиваясь друг на друга. Вэкэреску и Онофрей продолжали петь. Вдруг к их голосам присоединился третий — заревел ослик. Его отчаянный рев, заглушив все, далеко разнесся сквозь тонкие дощатые стены по окрестностям. Девушки бросились искать свою одежду. Одна из работниц, Аника Пынзару, женщина лет сорока пяти, в ночной сорочке, уперла руки в бока и зло спросила:
— Соскучились по голым женским задам, господа? — и, повернувшись, задрала подол.
— А ну брось, а то такого тебе задам, что забудешь, как звали родную мать! — пригрозил Вэкэреску.
— Ты еще хочешь драться, проклятый! — завопила разъяренная женщина и схватила палку. — Вот вам Иерусалим, идолы, получайте! — замахнулась она на них.
Вэкэреску ухватил палку за другой конец и вырвал из рук Аники. Та бросилась на него, стала царапать ногтями. Некоторые ринулись ей на помощь.
Осел продолжал яростно реветь. Его стали гнать вон, но проклятая скотина словно вросла в пол.
Илиеш остановился посреди комнаты, испуганно следя за потасовкой.
На одной из кроватей сидела Наташа, в рубашке, с голыми плечами. Она смотрела на происходящее отсутствующим взглядом. Увидев Илиеша, поманила к себе.
— Где Руга? — спросила она.
— Наверху.
— Что делает?
— Ничего.
— Пьяный?
— Да.
Вдруг в дверях выросла высокая и крепкая фигура шефа. Щеки Наташи слегка потемнели, в глазах вспыхнули странные искорки.
— Это что за сумасшедший дом?! — загремел Руга. — Почему не спите?
Толчея в комнате прекратилась.
Женщины бросились на свои постели. Более смелые стали жаловаться:
— Мы спали, господин Руга, а Онофрей и Вэкэреску набросились на нас.
— Кто открыл им двери? — спросил Руга, прикидываясь справедливым судьей.
— Как кто? Сами открыли.
— Разве вы не закрываетесь?
— Мы закрываемся на крючок, а они подняли его.
— Они врут, господин шеф, дверь была открыта, — стал оправдываться Онофрей.
На шум начал собираться народ. Руга решил, что пришло время прекратить дебош.
— Завтра мы поговорим, как обстояло дело с дверью. А сейчас ложитесь спать, хватит! — И он вышел в сопровождении двух «храбрецов».
Наташа хотела сказать что-то, но не успела. Погасли искорки в ее глазах, по щекам потекли два ручейка.
— Ты плачешь? — удивился Илиеш. — Почему плачешь? Болит что-нибудь?
— Душа у меня болит, — простонала она. Затем, словно очнувшись ото сна, набросилась на него с руганью: — А тебе чего здесь нужно? Пошел вон! Чтоб я тебя больше не видела! Чтобы не видела больше вас, проклятых! Девушки, гоните и этого!
— Я и сам уйду, — уныло произнес Илиеш, направляясь к двери.
Его очень огорчила брань, в сущности, нежной и красивой девушки. Ведь он не сделал ей ничего плохого.
Около недели кипела вся фабрика. Работницы договорились послать жалобу в Бухарест, в главное управление. Они даже составили ее, но вскоре успокоились. Тем временем Анику и еще двух девушек уволили. Сказали, что Онофрей поймал их, когда они пытались унести с фабрики пачки табаку.
Наступили дни приемки табака. Круглые сутки на фабричном дворе скрипели повозки, груженные тюками. Все ночи Руга проводил на вокзале у погрузочной площадки. Он спешил отправить табак в Румынию. Домой приходил злой, усталый.
Фронт приближался. Все работали спустя рукава, с полным безразличием. Начальство тщетно старалось подстегнуть рабочих. Возчики собирались в кузнице, Обсуждали новости дня. Сколько еще может длиться война? Минет ли она фабрику? Капитулирует Германия или нет? Многое волновало их. Илиеш тайком приносил туда газеты, которые получал Руга.
За последнее время мальчуган сильно изменился. Курил наравне со взрослыми, больше не краснел, когда кто-нибудь скверно ругался. Если злился на лошадей, то бранил их, не обращая внимания на присутствующих. Ему нравилось говорить баском, когда приходилось обращаться к кому-нибудь из начальства.
— Взрослеешь, Муцунаке! — заметил как-то Вэкэреску.
— Пора, господин, — ответил он с сарказмом.
