В книге рассказывается о таинственных обрядах колдунов, способных заставить встать и ходить мертвых. В ней говорится о смерти и процессе умирания, о древних и современных представлениях о теле и душе человека, о живых мертвецах, разгуливающих среди нас. В центре внимания — описание непостижимых для человеческого понимания и леденящих душу обрядов вуду, в результате которых люди превращаются в живых мертвецов — зомби.
— сказал в одном из своих сонетов поэт прошлого столетия Арман Сюлли-Предом. Исстари волнуют людей две вечные, непостижимые и неизбывные проблемы — жизнь и смерть. Живя, обогащаясь опытом, познавая мир, развивая науку, человек постигает тайны собственного существования. Но загадка смерти, кошмар смертного конца, венчающего человеческую жизнь, всегда преследующий человека, кажется непостижимым.
«Смерть — источник наших побуждений, стремлений и свершений, сказал один психолог. Фрейд и Юнг утверждали, что днем и ночью, спим мы или бодрствуем, нет минуты, чтобы в нашем подсознании не было мысли о смерти, а один из мыслителей сказал, что «нет ничего такого, что так побуждало бы мыслить, как мысль о том, что всем нашим мыслям придет конец».
Все недоумение человечества, боль, бессилие перед этой вечной и неразгаданной загадкой бытия вложила в эти строки, посвященные безвременно уходящей из жизни художнице и, вероятно, своей подруге, О. Н. Чюмина в сонете «Поэтам будущего», который написала в 1885 году. Так же можно сказать и о каждом человеке, когда он уходит из жизни, будь это даже незнакомый человек, тем более вся непостижимость этого явления обрушивается на нас, когда умирают наши близкие.
«Смерть не имеет образа, но все, что носит вид земных существ, поглотит». Так сказал Люцифер в «Каине» Байрона.
Но это наполовину лишь правда. Каждая смерть носит свой образ, свой лик и повадку свою.
Бывает так: брякнешься, ахнешь — и нет тебя. Сразу, мгновенно.
Иногда смерть является дряхлой старухой. Она вся — в тленных болезнях, в горчичниках, в пластыре, как в заплатах зипун. За плечами мешок, набитый склянками капель, втираний, на мешке нездоровое слово «Аптека». Человек до тех пор не может умереть, пока не выпьет по капелькам весь мешок снадобий. Потом вытянет ноги — крышка.
Бывает смерть на миру; к ней никто не готовится, она внезапна, как гром. «Разойдись». Сигнальный рожок. И — залп, залп, залп. Груда трупов… Эта скорбная смерть очень обидна. Эта смерть заносится на страницы истории.
А то: живет здоровяк, вдоволь ест, пьянствует, курит, пытает природу, ночь в день и день в ночь. И все нипочем ему: не крякнет и крепок, как дуб. Он бессмертен. Но вот там, возле желудка, заскучал червячок: и гложет, и гложет. Что? К сожалению, рак. Нож оператора, передышка на годик и — смерть… Эта смерть тиха, как собака: «Х-ам!» — и вы вздрогнули.
Бывает, но редко, и так: два столба с перекладиной, несколько перекинутых петель. Внизу — общая яма. Соседи благополучно повешены. Но вот… Под одним петля лопнула, он оборвался, кричит: «Не зарывайте, я жив!» Толпа зевак с ревом: «Невинен, невинен!» — мчится к живому покойнику. Залп в воздухе — толпа врассыпную, и пуля — раз, раз — добивает невинного, и эта смерть красная. Она страшна лишь для слабых.
Случается так: человек тонет. В отчаянных воплях о помощи он в страшном боренье с водой. Небо качается. Вся жизнь, весь свет вылезает из глаз. Крик все слабее, все тоньше, и нет и нет помощи. Пронзительный визг и — аминь. Смерть — из лютых лютая. Иному смерть выпадет, как занесенный топор или нож, или стук револьвера.
Но нет страшней смерти в гробу, под тяжкой землей, когда спящий покойник проснется в великий страх, в великую муку себе и новую смерть, горше первой. Уж лучше бы не родиться тому человеку на свет.
Страшен час смерти, но, может быть, миг рождения бесконечно страшней. Однако никто из людей не в силах сказать и не скажет: «Что есть смерть моя?»
Так философствует, размышляя о феномене смерти, Вячеслав Шишков в своем романе «Угрюм-река».