– Не можешь ты, Аграфёна, без подковырки! – Никифор в сердцах бросил на стол почти собранный револьвер, плюнул на земляной пол и без шапки, в одной, накинутой на плечи шинели выскочил во двор, громко хлопнув дверью. Не успела Фенька прийти в себя от нового приступа смеха, что душил её от этой забавной сценки, как вновь распахнулась дверь, и Кишка-Курощуп, пятясь, вперёд спиной, с вздёрнутыми вверх руками обратно переступил низкий порожек.
– Всем поднять руки и не дрыгаться! – жестким голосом скомандовал из-за спины Грушакова Прокоп Загайнов. И заметив, как, поперхнувшаяся смехом от неожиданности, потянулась Фенька к висевшей в изголовье кобуре, рявкнул: – Лежи уж! Враз продырявлю, и не погляжу, чё баба.
Прокоп подтолкнул дулом Кишку. Тот невольно подался вперёд, повернулся к охотнику боком, здесь-то и настиг его точный удар прикладом ниже темечка. Кишка плюхнулся щетиной в пол и, вытянувшись, замер. Фенька по-бабьи ойкнула, побелевший Фрол стоял в нательной, заправленной в галифе рубахе с поднятыми руками, так и продолжая держать в левой недоштопанную гимнастёрку, а в правой толстую иголку с ниткой.
– Выдерни ремень из штанов и свяжи им эту кралю. Да покрепче. Вот так. Лады. Давай-ка свои лапы до кучи и ты, горе-вояка. – Прокоп переступил через лежащего без сознания Кишку и стянул узы на запястьях Фрола. Затем склонился над расслабленным Грушаковым и проделал то же самое и с ним. После этого собрал всё оружие чоновцев, разрядил и ссыпал патроны в холщовый мешочек, а револьвер, Фенькин маузер и карабин Фрола прибрал в угол, за печь. Всё он делал не торопясь, обстоятельно. Будто бы тем и занимался всю свою жизнь, что вязанками вязал подобных непрошеных гостей! Хотя делал это Прокоп впервые за свои неполных двадцать три года, а что так ловко и без крови, так это сказалась добрая школа родного деда, Петра Григорьевича Загайнова.
Едва ли не с пяти годков любимый внук Прокоша с дедом хаживал в тайгу. С пятнадцати лет сам промышлял и соболя, и белку, а совершеннолетие своё отметил в компании знатных медвежатников, кои водились покуль в достатке среди староверов, тем, что сам-на-сам поднял из берлоги огромного и косматого косолапого, бросив туда дымящую головёшку. Кружа вокруг, раззадорил вылезшего, пощекотав рогатиной медвежье пузо и шерстистые бока, а когда зверь, окончательно обезумев от ярости, встал на задние лапы и попёр на Прокопа, ловко подставил тому под брюхо ту же заострённую рогатину, уперев черенок в стылую землю. Зверь не только сам себя насадил на острие, но еще и в бешенстве, истекая кровью, стал когтями рвать свои же вспоротые кишки. А уж сотоварищ, Стёпка Раскатов, изловчившись, добил матёрого медведя молниеносным ударом охотничьей пальмы точно в сердце. Пущай и не бывало сроду у кержаков никаких метрик, свидетельств о рождении – суровый устав не позволял равняться с мирскими в тщеславном начертании своих персон на бумаге! – но почти каждый из старообрядцев бывал обучен грамоте, и уж день-то, месяц, год и место, где он появился на свет Божий, знал и помнил всяк из них. Вот так и перешагнул Прокоп рубеж, вернее, развороченную берлогу, своего возмужания.
Был Прокоп чуть выше среднего роста, в талии тонок, плечи и мускулистая спина налиты силой, небольшая голова с вьющимися русыми волосами ладно сидела на крепкой шее.
– Из тайги я вас выведу, – раздумчиво молвил Прокоп, после того как притащил в избу и усадил связанных и потерянных Игната и Тимофея на топчан рядом с жавшимися в углу Фенькой, Фролом и пришедшим в себя Кишкой. – Однако есть у меня одно условие. Сделаете, как я скажу, будете живы. Все грамоту знаете? Писать способны?
– Мал-мало кумекаем. В коммуне обучали.
– Корябать на бумаге способен Игнат.
– Он и протоколы горазд составлять.
– Вот это-то мне и надобно, – Прокоп бодро прошел к столу, взял с него реквизированную только что при обыске вещмешков кожаную планшетку командирши, раскрыл её и порылся в содержимом. – Ага, вот она, голубушка.
Прокоп выложил на стол и разгладил ладонями ученическую тетрадь. Следом извлёк из планшетки огрызок химического карандаша и положил его поверх тетрадки. Ловко развязал узлы на запястьях у Игната и усадил разминающего освобождённые затёкшие руки бергала на кедровую чурку у стола. Пододвинул тетрадь и химический карандаш.
– Опиши подробно все ваши похождения. Да помяни всех убиенных и пограбленных вашей бандой. А вы, соколики, давайте-ка в помощь ему. И всяк свою заслугу не таи: кто избы и жито жёг, скотину побивал, запасы да пчельники зорил. Покуль правду не изложите, ни кормёжки, ни питья не дам. Будете выкручиваться, оставлю одних, у меня ишо имеются зимовья. А вы пропадайте. Правду отпишите, какой бы она ни была, – выведу живыми к людям и сдам властям.
