Через ее ровные строчки и сбоку, на пустом поле, тянулась резолюция: «Виновнейших в Финляндию, в тамошние батальоны, менее виновных — на Кавказ, солдатами же».
XLVII
Серые облака лежат на чухонских скалах, белые — на вершинах Кавказа.
Ать, два... Ать, два.
Христофор Екимович Лазарев, прохаживаясь по кабинету, диктовал письмо министру внутренних дел Блудову:
— ...В прошлом, тысяча восемьсот тридцать седьмом году с пермских, моих и брата моего, заводов по воле правительства взяты семь человек дворовых людей за составление противозаконной бумаги насчет крепостного состояния. Они отвезены в Санкт-Петербург и оттуда поступили в военную службу. Ныне пермский гражданский губернатор вошел с представлением к господину министру от тридцать первого числа минувшего декабря о взыскании с меня и брата моего двух тысяч восьмисот десяти рублей и двадцати восьми копеек, употребленных на прогоны и продовольствие означенных арестантов...
Секретарь усердно скрипел пером, и от скрипа этого еще более усиливалось раздражение, испытываемое Христофором Екимовичем.
— Таковое взыскание, — продолжал он, — было бы несправедливо и несообразно с пятьсот семьдесят шестой статьею девятого тома Свода Законов. Тем более, во-первых, что вместо того, дабы подвергнуть сих людей следствию и суду на месте без всяких издержек, от воли правительства зависело перевезти их за две тысячи с лишним верст, и, следственно, происшедшие для сего расходы должны падать на счет казны. Во- вторых, я и брат мой лишились семи человек, которые находятся теперь в военной службе, не получив за них рекрутских квитанций. И потому покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство благоволить учинить со стороны Вашей распоряжение о справедливом нас удовлетворении. С совершенным высокопочитанием и преданностью имею быть...
Христофор Екимович взял у секретаря перо и подписался. В его руке перо почему-то не скрипело.
По поводу прошения помещиков Лазаревых министр внутренних дел входил в совещание с шефом жандармов, и в результате этого совещания решено было означенные деньги в сумме 2810 рублей и 28 копеек взыскать с бывшего управляющего лазаревской вотчиной в Пермской губернии, купца третьей гильдии Поз- деева.
Рекрутские квитанции, однако, выданы не были, согласно высочайше утвержденному мнению Государственного Совета о том, что поступающие в военную службу преступники из крепостных людей владельцам их за рекрут не засчитываются.
ЭПИЛОГ
Тринадцатого марта 1861 года высочайший «Манифест о вольности» был оглашен всенародно с амвона чермозской церкви Рождества Богородицы вместе с «Дополнительными правилами о крестьянах и работниках, отбывающих работы при пермских частных горных заводах и соляных промыслах».
Подписанный государем еще 19 февраля, манифест был доставлен в Пермь лишь 11 марта. Напрасно несколько суток доверенные чиновники дни и ночи просиживали возле электрикомагнетического телеграфного аппарата. В Петербурге, по всей видимости, телеграфу не доверяли. Флигель-адъютанты и свитские генералы развозили манифест по губерниям.
В Пермь его доставил князь Багратион.
А уже через день о нем узнали в Чермозе.
Проживавший в Чермозе отставной поручик Алексей Ширкалин еще до обеда успел по этому случаю распить бутыль мятной водки со своим соседом, служителем вотчинного правления. В разговоре, состоявшемся между соседями, Ширкалин неоднократно подчеркивал, что его лично царский манифест не касается, поскольку он, как имеющий офицерский чин, к крепостному сословию не принадлежит. Но выражал при этом готовность радоваться вместе с уважаемым соседом, который, несмотря на свой сюртук и жену, знающую взаимное обхождение, до сего дня оставался у помещиков Лазаревых дворовым человеком.
Сосед между тем не очень-то радовался и даже высказывал кое-какие печальные предположения отно-
сительно своей и семейства своего дальнейшей судьбы.
Это сердило поручика.
— Холуй ты, — говорил он соседу. — Вся порода твоя холуйская!
Жена соседа пыталась перевести разговор на другую тему.
— Нет, Алексей Терентьич, только по правде, — наклонялась она к поручику, — вы Шамиля видали?
— Как вас, сударыня, — отвечал Ширкалин. — Истинный крест!
Его рука пьяно чертила в воздухе расползающийся крест.
Вернувшись домой, Ширкалин долго спал и проспал весь шум и все торжества. Все это к нему, как заслужившему офицерский чин, отношения не имело. Лишь к вечеру он сунул припрятанную от жены другую бутыль мятной водки под старую бурку, приводившую в восхищение чермозских мальчишек, и вышел на улицу.
Прихрамывая, двинулся к заводской плотине.
