К конторе Петр пришел один, ночью. На ощупь, куском загнутой проволоки отогнул висевший на двери чулана простой амбарный замок. Когда дверь открылась* Егор уже стоял на пороге, громко дышал. Он протянул вперед, в темноту, растопыренные пальцы, ухватил Петра за шинель и притянул к себе:
— Кто?
— Тихо, — сказал Петр. — Я это... Не признаешь?
— Признал... Молоток есть? Давай сюда, я сам...
Петр протянул обернутый тряпицей молоток. Но даже с тряпицей удары прозвучали в пустом здании гулка и страшно. Цепь, приклепанная одним концом к вбитому в бревно кольцу, брякнула об пол.
Через несколько кварталов Петр проговорил, задыхаясь:
— Увидят нас вместе... Дальше не пойду!
Егор положил руку ему на плечо у самой шеи, надавил мягко:
— Ну спасибо, парень. Не ждал...
Вдали, за последними избами, улица переходила в дорогу. Она тянулась на юг, к Перми. А из Перми шли уже две дороги. Одна вела на запад, к Москве и Петербургу, другая — в Сибирь, к Алтайским горам и еще дальше, к несуществующему Беловодскому царству, стране мужицкой вечной надежды, земле обетованной.
XXIX
23 декабря Алексей Егорыч Клопов допоздна засиделся в конторе, проверяя счета. Впрочем, с тех пор, как Анна Ключарева стала мыть вечерами полы в конторе, он часто засиживался там допоздна. Ему нравилось смотреть, как, изгибаясь в стане, несет она тяжелое ведро. Нравилось слышать в коридоре ее шаги, скрип две-
рей, отворяемых ее руками, и деревянный скрежет двигаемых лавок. Нравилось находиться с нею рядом и нет- нет да подумать о том, как просто мог бы он ее осчастливить, введя хозяйкой в свой дом.
Нет, он отнюдь не собирался вступать с нею в брак. Он мог сделать блестящую по чермозским понятиям партию. Но сама возможность этого приятно щекотала воображение. И иногда в вечерней тишине вставала перед ним картина: ее потупленный взор, рдеющие ланиты и пальчики, перебирающие платок на груди. Чаще всего виделись ему эти пальчики. Иногда они перебирали кисти платка или связку ключей. Иногда считали простыни. А иногда втирали постное масло в слабеющие корни его волос, отчего сладко кружило голову.
При его положении все это было недопустимо. Но картина вставала, делаясь уже настолько привычной, что ее можно было окаймить рамой и повесить рядом с литографиями лазаревских предков.
В чертоге его души, конечно.
Порой, если поблизости никого не было, Клопов вел с Анной беседы и загадывал загадки. А когда она мыла пол в его комнате, старался не наследить и даже помогал передвигать лавку. Все эти знаки внимания Анну не то чтобы пугали, но как-то настораживали. Если Клопов был в конторе, она старалась его комнату мыть последней, надеясь уже не застать его там.
В этот вечер она поступила точно так же. Анна прибирала кабинет управляющего, когда четкий, с оттяжкой, счетный стук, доносившийся из комнаты Клопова, внезапно оборвался.
— Аннушка! — он появился на пороге. — Или ты забыла меня? Нет и нет.
Анна неприветливо молчала.
— Хоть бы отдохнула, — предложил Клопов.
— Целый день отдыхала, — сказала Анна, досадуя и не решаясь наклониться под его томно сощуренным оком.
— Ну уж! Ну уж! — воскликнул Клопов, давая понять, что ни в грош не ставит это заверение, сделанное из одной девичьей скромности. — А я тут тебе загадочку припас. Ну-ка!
Анна насупилась.
— Ну-ка, — повторил Клопов, даже мысли не допуская, что беседы эти могут докучать Анне. — Вот она,
загадочна. Замок водян, ключ деревян, заяц убеже, а пловец потопе... Нуте-ка!
— Это божественное что-нибудь, — угрюмо проговорила Анна, по опыту зная, какого рода загадки любит Клопов.
Он полагал, что такими загадками воспитывается в молодых умах изящество и благочестивость мысли.
— И верно, — обрадовался Клопов. — Моисей ударил жезлом, и море расступилось. А фараон потонул. Вот и выходит — ключ деревян.- Жезл-то из дерева!
— А Моисей, что ли, заяц? — не без ехидства спросила Анна.
— Ой, — улыбаясь, погрозил ей пальцем Клопов. — Ой, головка! Я лишь звуками обозначаю: заяц. А аллегория — спасающийся бегством. Аллегорию понимать надо! — И начал объяснять Анне, что такое аллегория.
Беседы эти наводили на Анну неизбывную тоску. Она воинственно приподняла тряпку, намереваясь погрузить ее в воду, и сделала шаг по направлению к ведру. Ведро находилось около двери, как раз там, где остановился Клопов. Взгляд его брезгливо коснулся этой тряпки, за- тем*поднялся к руке Анны и вдруг замер, будто ему открылось нечто в высшей степени необыкновенное. И действительно, Клопов увидел такое, что мгновенно забыл и про Моисея, и про аллегорию, и про изящество мысли.
На правой руке Анны он увидел знакомое медное колечко.
