Мои старшие братья – Эдмунд и Джон – служили в войске старого Ричарда Йоркского, который затеял войну Роз, и оба пали во время подавления ирландского восстания. Когда же отец привез меня ко двору Ричарда, я совершенно не умел владеть оружием, и вскоре это стало поводом для насмешек надо мной со стороны сверстников, служивших пажами при герцоге и уже довольно ловко обращавшихся с копьем и мечом. Тем не менее я не затерялся среди них, ибо вскоре многие знатные особы обратили на меня внимание из-за моего голоса. Увы, трудно сейчас поверить в это, но смею вас заверить, что до того момента, как меч противника повредил какую-то связку в моей глотке, я не ведал равных себе в искусстве пения. Потому-то и пожелала взять меня в пажи высокородная графиня Суррей. С тех пор я часто услаждал песнями саму графиню, ее придворных дам и гостей. Вскоре я стал ее любимцем, но не мог забыть насмешек сверстников и все свободное время проводил в фехтовальном зале его замка Стоук-Нейланд в Эссексе. Вскоре я кое-чего добился, и сам граф изволил обратить на меня внимание, взяв в оруженосцы. Прекрасное будущее ожидало меня! Я был в чести у графа и графини, молод, хорош собой, имел прекрасный голос, располагавший ко мне все сердца. Мне благоволили, и, возможно, я чересчур занесся тогда. Когда скончался мой отец, мне не исполнилось и семнадцати, и некому было остудить мою горячую голову, когда я стал добиваться благосклонности леди Джудит, дочери самого графа. Ей было только четырнадцать, и она обещала стать ослепительной красавицей. Придворные поэты сравнивали ее с небесным ангелом, рыцари уже теснились вокруг нее, и каждый лелеял мысль поразить воображение прекрасной дочери могущественного графа. Не скрою, что среди этих щеголей затесался и я. Как придворный певец графини Суррей я имел некоторые привилегии и однажды даже просил у юной Джудит, по всем куртуазным правилам, стать дамой моего сердца, и она подарила мне свой шарф, который я с гордостью повязал на шлем. Но это было еще совсем не то чувство, какое овладело мной спустя три года, когда я после долгой отлучки, связанной со службой у ее отца, вернулся в Эссекс. Тогда я буквально потерял голову. Вообще-то я был изрядный балагур и повеса, но в присутствии леди Джудит немел, безропотно выслушивая ее насмешки, и лепетал что-то несуразное в ответ.
Спасало меня только умение петь. В баллады и лэ,[71] что я пел, я вкладывал всю душу, и, сколько бы ни было у меня слушателей, мой голос звучал лишь для нее одной. А Джудит хитроумно кокетничала со мной, заставляя безумно ревновать, ибо немало внимания уделяла другим, более знатным рыцарям. Я же невыносимо страдал. Порой я впадал в меланхолию: кто я рядом с дочерью могущественного графа лорда Ховарда, потомка королей Англии? Мои мечты казались несбыточными, и все же я имел дерзость признаться ей в любви. Случайно застав ее в одиночестве в саду, я пал перед нею на колени и умолял стать моей женой. Она выслушала меня сдержанно и серьезно. А я, как безумный, упрашивал ее, твердя, что она не унизит себя этим браком, ибо род мой благороден и по чистоте крови не уступит Ховардам, так как корнями восходит к саксонским королям, при которых эрингтонские таны были не менее могущественны, чем Ховарды при Плантагенетах, и что после коронации Вильгельма Завоевателя[72] в Лондоне нормандские бароны дрались за право обвенчаться с единственной оставшейся в живых наследницей Эрингтонов леди Этгитой. Однако я несколько увлекся, превознося знатность своих предков, ибо леди Джудит внезапно изменилась в лице и едко сказала, что я должен снизойти до того, чтобы просить ее руки у отца, а уж она во всем будет послушна воле родителя.
Однако одно дело объясняться в любви девушке, а другое – говорить с ее отцом, человеком, которому я даже не смел дерзко взглянуть в глаза и в подчинении у которого находился. Будучи влюблен без памяти и решив со слов Джудит, что, если граф согласится, она не будет противиться, я отправился прямо к нему.
Не стоит и вспоминать, как посмотрел на мое сватовство гордый Джон Ховард. Для него я был всего лишь дерзким безумцем, осмелившимся мечтать об одной из самых знатных и прекрасных невест королевства. Он пришел в ярость и велел мне убираться прочь с его глаз. Я ушел, ибо что мне оставалось? Но я был влюблен и не терял надежды.