– Говорят, эта англичанка родилась в седле и шутя справится с любым необъезженным жеребцом.
Филип выступил вперед.
– Кому принадлежит этот конь?
– Да ведь это же свадебный подарок короля Рене Анжуйского невесте его внука! Поистине королевский дар! Но видели бы вы эту юную даму верхом! Клянусь святым Губертом, покровителем охоты, никогда еще не доводилось мне видеть более отчаянной наездницы!
В этот миг во дворе все пришло в движение, большая двустворчатая дверь распахнулась, и по широкой лестнице, облаченный в охотничий костюм, спустился Людовик Французский. За ним следовали светлобородые швейцарцы, ради которых и устраивалась эта охота, и пестрый рой рыцарей и дам.
Филип отступил в сторону, но король уже выхватил его из толпы цепким взглядом.
– Да вы уже оправились, сударь! Воистину вы выкованы из стали. Хотел бы я, чтобы мое войско состояло из таких же храбрых и выносливых воинов.
Филип молча поклонился. С ним уже говорил Уорвик, и рыцарь недоумевал, зачем король вновь возвращается к этой теме. Людовик еще какой-то миг смотрел на безмолвствовавшего Майсгрейва, а затем резко отвернулся и двинулся прочь. Казалось, он тут же забыл об английском рыцаре, занявшись разговором с псарями.
– Не правда ли, великолепная свора? – спросил он, обращаясь к одному из швейцарцев, по-видимому, возглавлявшему посольство. – Клянусь Пасхой, даже у Карла Смелого нет такой. Я человек непритязательный, но и у меня есть маленькие слабости. Эти псы – одна из них. Кстати, вот эта черная с подпалинами борзая обошлась мне в добрых пятнадцать ливров. Зато нюх у нее, как у ищейки, и она еще ни разу не теряла след. А эта пара догов прислана мне с острова Родос, и в прыжке они играючи опрокидывают вепря.
Среди свиты рыцарь заметил Уорвика. В тонком изгибе губ графа читались озабоченность и раздражение, между бровей залегла глубокая складка. На хлопочущего с собаками короля он глядел едва ли не с презрением. Среди англичан-ланкастерцев, которые тоже оказались в числе приглашенных, Майсгрейв заметил и графа Оксфорда, и канцлера королевы Фортескью, и обоих Сомерсетов. Все они также выглядели раздраженными и держались поближе к Делателю Королей, в стороне от остальных вельмож.
Что-то явно не ладилось между властителем Франции и Ричардом Невилем. Из слов болтушки сестры Урсулы Филип понял, что Уорвик настаивает на выполнении королем обязательств в отношении Ланкастеров, а Людовик, хитря и лукавя, под разными предлогами оттягивает выступление, опасаясь обострять отношения с Бургундией, союзницей Йорков.
Оглянувшись, король встретился взглядом с Уорвиком.
– Вам не нравятся мои псы, граф?
– Как можно, сир! – голос Уорвика был бесцветен и тих. – Дело в том, что, наблюдая за ними, я вспомнил свою свору белых аланов, что осталась в Англии. Только они и не уступят вашим. И, клянусь всем святым, когда я вновь вернусь хозяином на свои земли, я непременно пришлю вам пару.
Намек достиг цели. Выдержав паузу, король вернулся к собакам, небрежно бросив через плечо:
– Видит Бог, так и будет, мессир граф.
В этот миг Филип увидел Анну. В охоте принимали участие не более семи дам, и Анна была в их числе. Ее белое платье скрывал темно-зеленый бархатный плащ с меховой опушкой. Короткая белоснежная вуаль мягко ниспадала с невысокого, в форме усеченного конуса, головного убора. Оживленная и разрумянившаяся, она поглядывала по сторонам и, казалось, не могла не заметить Майсгрейва, однако, окруженная блестящими молодыми людьми, Анна весело болтала, не подавая виду.
Тем временем королевский егермейстер направился к Людовику и доложил, что все готово для охоты. Ловко вскочив на коня, король подал сигнал начинать. Тотчас запели трубы, и во дворе замка все пришло в движение. Филип увидел, как у стремени белого иноходца опустился на колено принц Эдуард, и Анна Невиль, опершись башмачком на его руки, взвилась в седло. Горячий жеребец всхрапнул и метнулся было в сторону, но маленькая крепкая рука девушки натянула поводья, заставив его смириться. Анна посмеивалась, ласково похлопывая его по холке и по-прежнему не замечая Майсгрейва. Эдуард Уэльский, его кузен Рене Лотарингский, юный Жан Оранский и другие молодые аристократы окружали ее, наперебой выказывая знаки внимания.
Тем временем охотничий кортеж, окруженный конными егерями, начал втягиваться в ворота. Рядом с ним двигались пешие псари, ведя на сворках по пять-шесть возбужденно лающих охотничьих псов. Сокольничии несли соколов в клобучках – на случай, если король не удовлетворится обычной травлей и пожелает поохотиться с птицами.
Филип сел в седло и увидел, что Уорвик делает ему знаки приблизиться. Он поехал рядом с графом, но, не удержавшись, оглянулся в поисках Анны.
– Моя дочь выехала в числе первых, – сказал Уорвик.
Филип уловил в его голосе странную интонацию – в нем звучало сочувствие. Он опустил голову. Вскоре ему предстоит уехать, а значит, они больше не увидятся. Несколько минут он ехал молча, чтобы привести мысли в порядок. Это удалось не сразу, но, когда он смог взглянуть в глаза Уорвику, лицо его было бесстрастным.