–
Офелии понадобилось довольно много времени, чтобы осмыслить ее слова.
– Значит, брак со мной нужен Торну для того, чтобы заполучить себе мою способность к
– Да, и эта волшебная процедура обещает быть весьма плодотворной. Я убеждена, что мой дорогой племянник совершит настоящее чудо!
Офелия пристально взглянула на Беренильду. Теперь, когда ее гнев улегся, она чувствовала только одно – безысходную печаль.
– Вы презренная женщина.
Лицо Беренильды внезапно помертвело, прекрасные глаза испуганно расширились. Она судорожным движением прикрыла руками живот, словно защищая его от удара кинжала.
– Что я вам сделала, что вы так жестоко судите меня?!
– И вы еще спрашиваете?! – вскричала Офелия. – Я видела вас в Опере, мадам. Любовь Фарука вам обеспечена. Вы носите его ребенка, вы его фаворитка и еще долго будете ею. Но тогда зачем, зачем вы вовлекаете Торна в свои интриги?
– Да затем, что он сам так решил! – в свою очередь вскричала Беренильда. – А я сосватала вас лишь потому, что он высказал такое желание. Неужели вы думаете, что этот человек позволит собой манипулировать? Нет, он гораздо более честолюбив, чем вам кажется. Ему понадобились руки
Офелия смутно почувствовала, что начинает сомневаться в собственной правоте. Оказалось, дело-то совсем плохо. Ей чудилось, будто какой-то мертвящий холод проникает в ее жилы и медленно поднимается, вместе с кровью, к самому сердцу.
Каким сговорчивым выказал себя Торн, когда она объявила, что не будет ему настоящей женой… Слишком уж сговорчивым. Он не утратил хладнокровия, не попытался ее разубедить – словом, вел себя вовсе не так, как подобает отвергнутому жениху.
– Как же я была наивна! – прошептала Офелия.
Значит, в течение всех этих недель Торн старался защищать и оберегать вовсе не ее. Он оберегал ее руки
Тяжело опустившись на табурет, девушка уставилась на свои ноги в лакированных туфлях Мима. Она смотрела Торну в глаза, когда признавалась, что доверяет ему, а он трусливо отводил взгляд. А она-то, глупая, еще чувствовала себя виноватой в том, что отвергает его, и была так благодарна ему за то, что он не отверг ее!
И теперь Офелии было так тошно, как еще никогда в жизни.
Замерев на табурете, она не сразу заметила, что Беренильда опустилась перед ней на колени и гладит ее спутанные темные волосы, ее израненное лицо.
– Офелия, милая моя Офелия! Я считала вас бессердечной, равнодушной и только теперь поняла свою ошибку. Умоляю вас, не судите Торна и меня слишком строго! Мы просто пытаемся выжить, а вовсе не используем вас ради нашего удовольствия.
Офелия предпочла бы не слышать этого. Чем больше говорила Беренильда, тем больнее сжималось у нее сердце.
Измученная усталостью, Беренильда, как обиженный ребенок, приникла щекой к коленям девушки. У Офелии не хватило духу оттолкнуть ее – она вдруг заметила, что Беренильда плачет.
– Мои дети… – прорыдала Беренильда, еще теснее прижимаясь к Офелии. – У меня их отняли, убили, одного за другим. Сначала Томаса, потом мою малышку Марион… Сейчас ей было бы столько же лет, сколько вам…
– О боже! – прошептала Офелия.
Беренильда уже не могла успокоиться. Она всхлипывала, стонала и прятала лицо в рубашке Офелии, стыдясь своей слабости.
– Я думала, что не перенесу этого, я хотела умереть. А Фарук… он… Вам, наверно, хочется обвинить его во всех смертных грехах, но он был рядом, когда Николас… мой муж… погиб на охоте. И он приблизил меня к себе, спас от отчаяния, осыпал подарками, обещал то единственное, что могло вдохнуть смысл в мою жизнь… – Беренильда снова захлебнулась рыданиями, потом прошептала: – Он обещал мне ребенка!
Офелия глубоко вздохнула и ласково повернула к себе лицо Беренильды, залитое слезами, облепленное мокрыми волосами.
– Наконец-то вы говорите со мной честно, мадам. Я вас прощаю.
Офелия довела Беренильду до кровати. Та рухнула на постель и тотчас заснула. На белоснежной подушке ее лицо с увядшей кожей и склеившимися ресницами выглядело постаревшим. Офелия грустно посмотрела на нее и выключила лампу у изголовья. Ну как можно ненавидеть женщину, убитую потерей своих детей?!
Тетушка Розелина, с головой ушедшая в прошлое, беспокойно ворочалась на диване, проклиная плохое качество бумаги. Офелия стащила теплое одеяло с незанятой кровати бабушки и укрыла им крестную. Больше она ничего не могла для нее сделать. Девушка осторожно легла на ковер и свернулась клубочком. У нее что-то болело в груди. Болело сильнее, чем расцарапанная щека. Сильнее, чем поврежденное ребро. Это была совсем другая боль – глубинная, пронзительная, неотступная.
Ее терзал стыд. Стыд за то, что она не смогла вернуть тетку в настоящее. Стыд за то, что она вообразила себя способной управлять своей жизнью. Стыд – и какой острый стыд! – за собственную глупую наивность.
