Ксения неосторожно позволила себе опровергнуть его слова, а потом, видя, что ошеломила его своей бурной речью, своими возражениями, вдруг вошла в раж, подстегнутая его молчанием, его опустившими плечами. Кричала в голос, хлеща его едкими словами, что шли из глубины души, что скопились в ней за эти несколько месяцев ее брака с Матвеем.
— Я пуста? Пуста? Кто может сказать это достоверно? Никто! Кто знает, чья вина в том, что наш брак так и дал чад? Ты же был уже венчан, Матвей Юрьевич, я ведаю про то. И также не прижил никого в том браке. Быть может, это ты не волен иметь потомства? Ты, а не я! Ты!
Она даже не заметила, как он ударил ее, так быстро все это случилось. Ударил не ладонью, как бил ее по лицу ранее, а кулаком. Со всей своей силы. А потом еще раз и еще. Она не выдержала этих ударов, чувствуя соленый вкус крови во рту, хотела отступить от него, убежать, спрятать где-нибудь, потому как прочитала в его глазах нечто страшное. И сразу же вспомнила, как шептались слуги на дворе ее отца перед свадьбой, что, мол, умертвил Северский первую жену при пожаре в родовой вотчине, как бы и их касатку не уморил бы. Но Ксения успела сделать только один шаг, а потом очередной удар сбил ее с ног, и она упала. Упала, ударившись виском о серебряный угол ларя, разбивая голову в кровь, едва не отдав в ту ночь Богу душу.
Будто возникнув из Ксениных тяжких воспоминаний во дворе вдруг раздался голос Северского, а потом — уже тише, мерно, будто уговаривая — заговорил Владомир.
— Тише, тише, боярин. Ночь уже, да и ты утомился ныне поди, такой долгий день был. С завтрева, с завтрева.
— Кто тут боярин, Владомир? — взревел пьяный голос, и Ксения невольно сжалась. Зашевелились проснувшиеся девки, задвигались в своих постелях на полу спаленки, что бормоча со сна себе под нос. Но распознав в шумевшем боярина снова улеглись обратно, притихли.
— У Заславского старого нет выхода, кроме как принять мое слово, мою волю! — шумел Северский. — Его второй сын мелок и ничтожен. Тьфу, а не сын! Такого надо давить было в колыбели, чтоб не портил род. Он примет мою волю, этот ляшский пан!
— Мы держим при себе не наследника рода, боярин, — произнес Владомир, невольно подписывая своими словами приговор Владиславу. Ксения едва сдержала крик, что так и норовил сорваться с губ, едва она разобрала слова сотника. — Никто не отдаст земли за младшого. Ты бы не отдал.
— Не отдал бы, — подтвердил Северский. До Ксении не донеслось более ни слова, и она решила, что они удалились обратно в душную горницу, как вдруг снова заговорил Матвей. — Тогда завтрева я с ляха обиды свои взыщу, Владомир. Думаю, он крепче нынешнего будет. Пойдем, выпей со мной, Владомир! Я боярского вина
— Прости меня, боярин, я уже хмелен, — вдруг возразил ему Владомир. — Да и устал я за день. Домой мне бы! Дозволь уйти.
— Домой? К Марфе под юбку? — зло ответил Северский своему сотнику. — Ты, Владомир, обабился совсем. Не стоило тебе жену брать в избу свою, зря я позволил тебе. В бою не будешь о бабе своей думать, а, Владомир? А то всю мою чадь положишь!
— Ты же ведаешь, боярин, за тебя я в бой иду, не за бабу свою. Твою волю творю, истинно говорю! Крест же тебе целовал!
— Помни об том, сотник! — громко прошипел Северский. — Ступай к своей бабе, коли так.
Во дворе вскоре все стихло: ушел в терем боярин, удалился к избам Владомир, торопясь вернуться к жене, с которой никак не мог найти лада, что был некогда у них. А Ксения снова глянула в оконце на кусочек звездного неба, повторяя мысленно только одну фразу, услышанную ныне: «Тогда завтрева я с ляха обиды свои взыщу!»
Оттого-то ее так и страшило это утро, наполняющее спаленку розовым светом. Оттого-то так больно сжималось сердце при виде того, как медленно встает солнце из-за леса, виднеющегося за высоким тыном усадьбы. Даже тихое щебетание переговаривающихся между собой девок, что ранее вызывало неизменно улыбку у Ксении, ныне раздражало ее этой жизнерадостностью, этим весельем.
Стукнула дверь в сенях терема. Это пришла Марфа, за которой Ксения посылала одну из девок.
— По двору ныне пойдем, — проговорила Ксения. — Пойду проверять работы. Сама!
Вернулась одна из прислужниц, посланная по поручению боярыни. Поведала той, что боярин почивает еще, а вот Евдоксия уже прибрана и придет к крыльцу терема, как и просила Ксения. Марфа при этих словах подняла брови и взглянула на Ксению.
— Дразнить ключницу вздумала? Не к добру то.
— Дразнить? Больно надо! — Ксения дернула головой невольно — одна из девок, вдевающая в ухо тяжелую серебряную серьгу с бирюзой, защемила ей нечаянно нежную кожу. Ксения оттолкнула ее от себя и кивнула Марфе, мол, займись мною. — Мне нужна она, Марфа. Как ты себе мнишь — я пойду к каждой двери ключи подбирать?
— Я могла бы тебе показать, какой ключ от какой двери, — прошептала тихо Марфута. — У Владомира те же ключи, Ксеня. Северский ему верит боле ключника и дворецкого.
