— Господин, — рядом опустилась на колени Евдоксия. В ее пальцах был пузырек из цветного стекла, один из тех, что Матвей сам подарил когда-то своей любезной, знатной травнице. Она кивнула ему, и он аккуратно, стараясь уберечь свои пальцы от зубов Ксении, разжал той рот. Евдоксия быстро накапала той в рот несколько капель, и спустя время его жена обмякла, на глаза опустились веки. Она ушла от них в край забвения, понял Матвей, а потом бережно поднял жену на руки, отнес в спаленку, где опустил на перины.
— Ежели кто слово пикнет о том, что тут было, голову сверну! — сурово произнес Северский перепуганным служанкам. — Приберитесь тут, да за боярыней следите в оба глаза. Приболела она.
Шагнул прочь из терема, замер в руднике, вцепившись в резной столб балясины обеими руками, борясь с желанием уткнуться в него лбом и завыть по-волчьи. Тихо вышла из терема ключница, плотно прикрывая за собой дверь, чтоб никто не расслышал ни слова из того, что она хотела сказать Северскому.
— Девки шепчутся, она погубить тебя хотела, — проговорила она, и по тому, как напряглись его плечи, поняла, что это правда. Жена, поднявшая руку на мужа, задумавшая столь худое действо… Наконец-то! — Теперь ты волен судить ее.
— Не будет суда, — качнул головой Матвей. — Ты же видишь, она в мороке.
— Этот морок зовется любовь, Матвей! Только ты того понять не желаешь. Никогда она не откроется тебе, как ему! Никогда не придет к тебе по своей воле! — прошипела она и не успела отшатнуться — боярин схватил ее пребольно за кисть руки, притянул к себе. — Можешь, сколь угодно бить меня, запирать в колодки, сечь плетями. Но правды тебе этим не стереть. Ты — никто для нее, а он — весь свет! И так будет!
— Она позабудет его! — прошептал яростно Матвей. — Все время стирает из разума. И это тоже.
— Не стереть маяту сердечную из памяти, — горько ответила Евдоксия. — Нам ли не знать то.
Боярин отпихнул от себя ключницу, злобно глянул на одну девок, что выглянула, желая поглядеть, что за шум в рундуке, приказывая взглядом той закрыть дверь терема, а потом снова отвернулся от Евдоксии, стал смотреть на двор, на дождь, что проливался тяжелыми каплями на землю, будто оплакивая кого.
— Когда за девкой боярской поедешь? — спросила Евдоксия, желая убедиться, что ее догадки верны, и что того, о чем она спрашивает, никогда не будет уже.
Еще в начале прошлого года пришла в голову Северскому (вернее, в голову ключницы, Матвей же только додумал остальное) взять в усадьбу другую, незаконную жену. Ксения так и не смогла зачать за эти несколько лет. Хоть бы понесла да выкинула хоть раз! Но нет — чрево ее было бесплодно, и видать, уже ничто не могло бы изменить того, никакие настои трав, что варила Евдоксия. Знать, худая баба попалась Северскому, будто в кару за любовь его отданную не ей, что была с ним уже более десятка лет, что принимала на себя многие грехи ради него!
Но жена женой, а наследника рода не было до сих пор у Матвея. А ведь уже более трех десятков лет по свету ходит! В его годы многие сыновей женят уже. Только вот не суждено, видать, Северскому наследников от жены его разлюбезной получить, как ни крути. И какие бы требы ни совершал боярин с женой, сколько ни просил Господа о сыне, чрево его жены пустовало. Потому-то и пришла в голову мысль взять в терем девку из обедневшего боярского рода, коих в округе хватало, особенно после голодной поры
Уже и девку подобрали, и с отцом ее, согласным, что дочь без венца в усадьбу Северского войдет, лишь бы тот серебра отсыпал довольно, по рукам ударили. Привезли бы ее в вотчину тайно да скрыли бы от глаз посторонних. А как принесла бы дитя, так за законного ребенка Северского и выдали бы. И куда бы тогда делась Ксения? Приняла бы замысел мужа, как миленькая. Раз ее можешь сама зачать и выносить, так хоть вырасти, прими, как своего, храня надежно тайну мужа. Да только прознала ранее срока о затее Матвея эта рыжая бестия — постельница Ксении, да рассказала той. Вот та и бросилась вон из вотчины, стремясь найти поддержку в семье, которой едва тайно не навязали приблудного в род.
— Не поедешь за девкой? — повторила Евдоксия. Она уже заранее знала ответ, а потому ничуть не удивилась, когда Матвей покачал головой.
— Не поеду. И дело не только в жене моей. Ты же ведаешь, что до Ильи гонец приезжал от Калитиных. Грамоту привез. Зря я тогда уехал в град, зря! Принесла им моя птица дивная вести худые, что руки им развязывают по договору нашему свадебному, вот они и едут под Рождество проведать что тут и как, истинны ли речи жены моей или нет.
— Она тебя выдаст тут же! — перепугалась ключница. А потом подумала, а может, и к добру то. Увезут родичи ненавистную ей боярыню, заберут обратно в род свой от мужа, разве худо? Правда, лишится тогда Северский части приданого, что та принесла, но ее-то уж не будет в усадьбе! Не оскудеет от того Матвей, а только выиграет.
