Откуда-то из лагеря до них донеслись крики, а после по цепочке до Ежи передали весть, что пана кличут в палатку. Видать, очнулась немощная монашка, подумал Ежи, а потом одернул себя. Разве ж немощна она? Вона как подпалила Нежицкого из хоругви пана Милошевского! Вон сколько времени от себя мужиков отгоняла здоровых! Такая вроде такая маленькая и хрупкая с виду, а сколько в ней силы духа. Как в той, покойнице, упокой Господи ее душу… А мож, она то и вправду? Ведь та, что ушла за монастырские стены, все едино, что померла для света.
А Владислав уже откидывал полог шатра, входил внутрь, быстро окидывая взглядом и белицу, сидящую на постели из трав, и Катерину, что воды той подавала в глиняном кувшине. Она вздрогнула, заметив пана, едва удержала кувшин в ослабевших от страха руках. Тот кивнул на выход, мол, уходи, и Катерина поспешила выполнить его приказ, сделав вид, что не поняла, почему ее подруга по монастырю хотела ухватить ее за подол платья да не успела, сжала воздух вместо ткани.
Владислав опустил за ней полог, а потом медленно повернулся к бледной от страха Ольге, что следила за ним, не отводя глаз. Она уже мысленно представила себе, что с ней будет ныне творить этот лях, ведь не зря же так долго возился с ней все это время. Она помнила его руки на своем теле, когда ненадолго выскальзывала из той темноты, куда провалилась еще в монастыре. Сухотная, будь она неладна. Разве не от болезни так бьет Ольгу дрожь, разве не от нее так слабеют руки?
Она поймала очередной внимательный взгляд на себе шляхтича, что, заложив руки, ходил от стенки до стенки, по этому маленькому — всего в три шага — пути. Отчего он так смотрит на нее? Неужто плат сбился во время сна? Ольга поспешила поправить ткань, вспыхивая от смущения, ощущая, как от одного только взгляда этих темных глаз кровь быстрее побежала по венам. Что с ней? Отчего это волнение, сжимающее грудь?
— Я рад, что ты здрава ныне, — внезапно проговорил Владислав, и Ольга вздрогнула от неожиданности. — Рад, что твои снадобья все же действуют.
Ольга скосила глаза туда, где Катерина оставила суму с несколькими бутылочками из глины. Их так мало осталось, вскоре и вовсе выйдет запас. И что тогда? Смерть от удушья? Да пусть уж лучше смерть, чем то, что творилось в скиту!
— Не желаешь говорить со мной? — спросил меж тем пан, а потом добавил с нажимом на это имя. — Ксеня…
Она тут же вспыхнула, вспоминая, как эти губы ласково касались виска, пока он вез ныне днем, прижимая к себе, повторяя снова и снова это имя. А еще от той сладости, что разлилась в душе, едва он произнес это имя с такой певуче-плавной интонацией, с такими странными нотками в голосе.
— Я Ольга! — упрямо подняла подбородок вверх белица, готовая сражаться за свое имя. — Ольга я! Из рода Острожских по мужу. Из псковских земель.
Но лях тоже упрямился, остановился на миг, взглянул на нее, покачал головой. И тогда Ольга принялась убеждать его:
— Отчего ты веришь матушке? Отчего не мне? Была ли у той, что ищешь ты, сухотная? У меня же с малолетства она. Давно ей мучаюсь.
— Ты сама ведаешь об том или сказал кто? — спросил Владислав, не замедляя шага, и Ольга замолчала, смущенная вопросом. Ведь первое, что пришло в голову, тот первый вечер, когда в келью ступила нога игуменьи. Она принесла с собой одну из тех глиняных бутылочек, что привезла с собой Ольга.
— Пей, а то помрешь тут еще ненароком, — а потом пояснила. — От сухотной снадобье. С малолетства приступами мучаешься, не помнишь что ли? Илария будет ныне тебе творить его. Ну же! Пей свое снадобье.
Владислав внимательно наблюдал за ней, пока она вспоминала этот момент, и просветлел лицом, когда она нахмурилась недоуменно, слегка сморщился высокий лоб. Совсем как у нее, Ксени.
— Одного не могу уразуметь. Ну, лицом схожа, то ладно. Но я же тебя не помню совсем. Коли б той, была, что ты ищешь, разве б не признала? Не вспомнила бы? Все в тебе чужое — и руки, и стан, и лицо. Я мужа помню руки, твои же нет. Чуж…
Она опомниться не успела, как вдруг Владислав прервал свой путь по шатру, рванулся к ней. Он схватил ее за руку и потащил на себя, потом рванул на ней платье монастырское, разрывая холстину. Ольга даже испугаться не успела, так все быстро случилось. Лишь когда обнажил ей пан плечо и часть спины, разрывая платья до самого пояса, только тогда она забилась в его руках, ударила его по лицу, потом забарабанила по груди и рукам кулачками. Но Владислав только улыбнулся в ответ, потянулся к поясу, и Ольга замерла, разглядев в неясном свете, что шел через узкую щель в шатре. Неужто он сейчас перережет ей глотку острым лезвием за то, что она посмела ударить его?
Но Владислав только развернул ее в постели, чтобы свет падал на ее левый бок, поднес саблю к ее телу, но так чтобы она сумела видеть неровное отражение в лезвии.
