— Да, королева Бона была удивительной женщиной, — продолжил тем временем пан Тадеуш, передавая Ксении половинку груши, которую взял с поданного слугой блюда. Он поймал на себе внимательный взгляд Владислава и улыбнулся тому, подмигнув, надкусывая вторую половинку сочного плода. — Удивительная! Красивая, благородная, умная и ловкая. Она владела лично многими землями в Литве, и они процветали, принося немалый доход, которому позавидовал бы любой магнат королевства. Я, когда смотрю на паненку, все время вспоминаю рассказы о ней.
Он повернулся и взглянул в глаза Ксении, что заворожено смотрела на него сейчас, ожидая продолжения его речи. Что он скажет ей ныне? Очередную хвалу ее красоте, каких уже немало говорил ей, едва заводил с ней разговор? Или что иное? Ксения должна была прервать Тадеуша, осознавая, насколько неподобающе себя ведет ныне для своего воспитания — так пристально смотрит в глаза мужчины, что не родич ей и не муж. Но маленький огонек тщеславия, что зародился в ней, когда она несколько дней впервые увидела свое отражение, впервые поняла, как хороша в этих платьях, при этих волосах, не позволил ей остановить его, требовал продолжения.
— Королева Бона была прелестной женщиной, по многочисленным толкам. Говорят, что и в зрелом возрасте она была хороша и молода лицом и телом. Но настолько горделива, настолько крута нравом и упряма, что ее люто ненавидела шляхта королевства.
Ксения так и поняла тогда, к чему он сказал эти слова, и был ли в них намек, потому что Добженский быстро переменил тему, стал рассказывать ей смешные истории, расспрашивать о прежней жизни в Московии. Но шум и гул голосов мешали говорить, не склоняя головы слишком близко к соседу, не приближая губы к уху. Чересчур интимно для Ксении, слишком непривычно, потому она была благодарна, когда наконец ужин был закончен — он был весьма короток по времени из-за траура, что еще держали в Замке. Гости уходили парами или поодиночке по своим покоям, некоторые паны — под хмелем — с шумом и криками.
Пан Тадеуш отодвинул стул Ксении, помогая выйти из-за стола (а делать это в широких юбках этих заморских платьев было совсем неудобно), но руку ей предложить не успел — к ним уже подходил Владислав.
— Я расскажу панне про королеву Бону как-нибудь в следующий раз, — поклонился Добженский, передавая пальцы Ксении из своей руки в ладонь Владислава. — Поистине это была удивительная женщина. Да и не худо бы паненке узнать о землях, в которых ей предстоит отныне жить.
— Надеюсь, не о королевских охранниках
Ксения еще в тот же вечер, когда ксендз провожал ее из залы в сопровождении девиц, что тут же последовали за ней по пятам, почувствовала открытую неприязнь, идущую от священника. Нет, он не косился на ее распятие, что лежало совсем незаметно среди камней, идущих по вырезу платья. Он просто молчал, поджав сухие губы так плотно, что вокруг его рта образовались мелкие морщинки, сжал ее пальцы чуть сильнее, чем следовало.
У коридора, ведущего к лестницам на второй этаж, отец Макарий пожелал женщинам спокойной ночи, сотворив над теми, кто склонился перед ним святое распятие. Ксения же прислонилась к стене, будто опасаясь, что этот жест мигом перевернет ее веру, сделает латинянкой. Ксендз сделал вид, что не заметил ее жеста, только криво улыбнулся уголком рта, взглянул косо, уходя.
— В заблуждении живешь, дочь Христа, — только и проговорил он на прощание. — Покайся и прими веру истинную.
Впоследствии эти слова он стал произносить Ксении так часто, будто только они и способны изменить мировоззрения московитки, которую пан назвал своей нареченной. Отец Макарий знал, что в тот же вечер, как пан Владислав принял родовую цепь, папскому легату в столицу отправилось письмо с просьбой о вступлении в брак с схизматичкой, оттого и молился усердно, чтобы Господь все же вразумил непокорную деву изменить своей еретической вере, принять истину в душу. Оттого он так был упорен в своем стремлении склонить Ксению к католичеству. Не было мира и лада в землях при прошлой еретичке, не будет и ныне, чуяло его сердце, и он принимался молиться еще усерднее от этой горькой мысли, прося Бога о снисхождении к заблудшим душам.
Именно поэтому-то и закончились, едва начавшись, уроки грамоты, которые по просьбе Владислава и по согласию Ксении, стал давать каждый день отец Макарий, приходя в Замок. Сначала Ксения встретила протестом предложение Владислава об обучении, ссылаясь на то, что «негоже-де девицам ума иметь», как часто говорил ей батюшка. На что Владек только смеялся и отвечал, что боярин Калитин поздно спохватился — ума Ксении уже не занимать. А потом добавил:
