Затем епископ шагнул к ней, стоявшей по левую руку от Владислава, оглядел ее своим цепким ястребиным взглядом, начиная с подола бархатного платья до светлой макушки, прикрытой чепцом из бархата цвета платья. Она даже не успела подумать, что ей следует делать ныне — присесть ли или как низко, как бискуп вдруг протянул свою руку в ее сторону, явно показывая, чтобы она коснулась губами перстня с большим камнем. Ксения замерла на миг, раздумывая, был ли поцелуй, что получал от племянников бискуп выражением родства или ему целовали перстень, как целуют руку иерею в церквах ее веры. Если последнее, то стоит ли ей…?
Рука с перстнем поднялась еще выше и ближе к лицу Ксении. Ксения даже смогла рассмотреть искусно вырезанный лик Христа с длинными волосами, спускающимися на плечи, на камне, обрамленном золотом.
Она краем глаза заметила, как повернулся к дяде Владислав, сдвигая брови, недовольная складка снова пересекла его высокий лоб. Но прежде чем тот что-то сказал или сделал, как намеревался, Ксения низко присела, опустив голову в знак приветствия, а после выпрямилась и взглянула в ставшие ледяными глаза бискупа. Он не стал настаивать, поднял руку, чтобы сотворить святое распятие, и Ксения отшатнулась в сторону от его руки под тихий шепот толпы за спиной, как тогда отстранилась в замке от поднятых пальцев отца Макария. Бискуп прищурил глаза, опустил взгляд вниз на корсаж ее платья, туда, где прятался нательный крест, висевший на шее.
— Bis ad eundem lapidem offendere
— Ты могла бы сделать вид! Просто сделать вид! Отдать дать уважения моему дяде.
— Я разве не была уважительна с твоим дядей? — ответила она, особо подчеркивая последние слова, поворачивая к нему лицо. Голубые глаза схлестнулись с темными. — Я встретила твоего дядю, как и должно, как и обещала, но не служителя латинской церкви. Я — не латинянка!
— Увы! — горько бросил Владислав и отпустил ее руку, оставил ее с прислужницами, встав ближе к епископу, который взяв из рук слуги длинный резной посох, приветствовал собравшийся у замковых стен народ, что опустился на колени в тот же миг, прямо в мокрый снег, вперемешку с с мокрой землей у них под ногами.
— Pax vobiscum! Pax vobiscum! — произнес епископ громко, перекрикивая тихий посвист ветра, рвавшего его одежды, а потом сотворил святое распятие над склоненными в едином порыве непокрытыми головами. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti!
— Amen, — ответил ему стройный хор голосов, в котором слились и мужские, и женские, заглушивший и ветер, и детский плач.
Епископ развернулся к воротам и зашагал широкими шагами внутрь, подзывая жестом к себе обоих племянников. Следом за ним потянулись остальные. Только слуги остались у лошадей, готовые завести тех во двор замка для разгрузки, а потом отвезти в конюшни на подворье, что были среди остальных служб, за замковыми стенами.
Ксения напрасно ловила на себе взгляд Владислава. Тот не обернулся, не посмотрел, следует ли она за шляхтой, потянувшейся гуськом за Заславскими в Замок, спеша укрыться от холодного пронизывающего ветра за высокими стенами, выпить в большой зале теплого вина, прогоняя из тела озноб и легкую дрожь. Это разозлило ее. Оттого она и развернулась в другую сторону, пошла вдоль замковой стены, не замечая, как расступаются перед ней холопы и горожане в стороны, спеша отойти поскорее прочь. За ней медленно пошли недовольные шляхтянки, что стояли при ней, засеменила, кутаясь в плащ, подбитый заячьим мехом, Мария, старясь ступать как можно аккуратнее по скользкой земле.
Уже отходя от брамы, Ксения почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Будто иголками кольнуло прямо в поясницу, через плотную ткань верхнего платья, пошитого наподобие летника, что она носила когда-то в Московии. Она резко обернулась и успела заметить, как отвела взгляд в сторону прибывшая в епископом женщина, как заспешила та войти через ворота брамы в замок.
Пани Патрысия, жена брата Владислава. Сомнений в том у Ксении не было. Как и в том, что та совсем не питает к ней добрых чувств, судя по тому огню ненависти, которым та опалила Ксению прежде, чем отвести глаза.
