— Не надо казакам волю давать, — прошептал Владомир. — Ты меня спаси, Ксения Никитична. В память о былом. В память жены моей, что сестрой тебя почитала. Что жизнь за тебя отдала. Али забыла ты? Ты тут вона госпожой живешь, в мехах чисто царских ходишь. А она для того, чтобы ляха твоего спасти да тебя от рук боярина, живот положила.
Ксения побледнела, признавая правоту этих слов. Все верно, многим она обязана Марфуте, подруге совей верной, тут и спорить нечего. Но как освободить Владомира? Как это сделать?
— Я спрошу пана Владислава, скажу, что холоп мой бывший попал в полон вместе с казаками, — начала Ксения, но Владомир не дал ей договорить, сжал ее пальцы, причиняя легкую боль.
— Нет, пан не должен знать, что я… что я в полоне у него! — а потом поспешил добавить, видя, кк нахмурилась озадаченно Ксения. — Кто ведает, что в голову его придет? Я его сестры и пальцем не трогал, а то еще призовет к ответу за былое, за того, кому служил ранее.
— Тогда как? — спросила Ксения, хмурясь, чувствуя тревогу, неожиданно вспыхнувшую в груди, словно на хрупкий лед ступила. Как тогда в корчме, когда с православными шляхтичами разговор завела, когда пан Гридневич подсел за ее стол.
— Как в вотчине ляшского пана отпустила на волю, — прошептал Владомир. — И тогда, ранее, на московском дворе батюшки, когда из рук наших ускользнул он. Ты ведь приложилась к тому, разве нет? Вот и ныне…
— Панна! — окликнули Ксению гайдуки, что переминались с ногу на ногу позади нее, не решаясь подойти ближе и прервать этот странный для них разговор. Но панна подняла руку, мол, ждите, пока не скажу, и они не осмелились подойти ближе.
— Вона как слушают тебя, Ксения Никитична, — заметил Владомир. — Знать, госпожа ты здесь, можешь ведь. Нас нонче в Замок переведут, в каморы. Подумай, как сделать то.
— Я не могу, — вдруг покачала головой Ксения. Отпустить Владомира означало навлечь на себя очередную волну неприязни от шляхты, а этого ей вовсе не хотелось, памятуя о своем шатком положении. Но и оставить Владомира среди пленников она не желала. Остается только один путь — упасть в ноги Владислава и умолить его сохранить жизнь ее бывшему холопу. Это все, что она может для него сделать, не более.
— Я попрошу пана о тебе, только то могу сделать для тебя. Но не скажу, что из вотчины Северского. Назову тебя хлопом батюшки моего.
— Он не отпустит меня, Ксения Никитична. Другого пути нет, как отворить двери каморы. Ради Христа, помоги! — взмолился Владомир, чувствуя, как ускользает надежда, вспыхнувшая в нем, когда Ксению распознал в богато одетой панне, знал, что живет она тут, в Замке, при пане Заславском госпожой. Атаман Злотник был шибко зол, когда ему в числе прочего рассказали, что пан силой у себя православной веры девицу держит. Думал, отмстить ляху за поругание, за его нахальство, хотя бы и разорив его границы. Да и в накладе бы не остался, получив свое золото, да вон как вышло!
Будто вода сквозь пальцы утекает его надежда ныне, замер Владомир. Она скажет Заславскому, а тот непременно придет поглядеть, что за холоп попался ему в руки. Лях — не девица легковерная, того так просто не обмануть. Все припомнит тогда ему Заславский, потребует ответа за обман.
Сдавило в горле, как тогда, когда видел, как один за другим повисают на стене его товарищи, с которыми под город пришел Владомир. Грязная смерть! Не познать покоя в том мире висельнику, обречена его душа на вечные скитания по миру земному бестелесной тенью. Не встретить ему Марфуты, его лисоньки рыжей. Ведь он был уверен, несмотря на смерть от удушения, Господь принял ее душу в свои небесные чертоги, соединил с Васильком. А вот ему не суждено их будет даже увидеть…
— Я умолю пана, вот увидишь, — решительно проговорила она, и он понял по ее глазам, что это ее окончательный ответ. Черты лица Владомира застыли в тот же миг, будто холодом скованы. Он одним неуловимым движением схватил ее за меховой ворот, притянул к прутьям, вжав ее лицом в железо.
— Знать, не желаешь помочь мне? Отказываешь? Мне — своему православному брату? И ради кого? Ради католика? Ради ляшского пана? — проревел Владомир, наполняя душу Ксении страхом. Он видел ее страх и открыто наслаждался им. Знает, знает шлюха ляшская, что стоит ему только сдавить ладонями ее горло, и он убьет, как куренка, эту дрянь последнюю.
А может, и надо было тогда придушить ее, когда лежала в тереме, скинув ублюдка своего, без сознания, безвольная, а он стоял над ней, прокравшись в женские половины тайно ночью, и ждал, когда она глаза откроет. Чтобы насладиться ее горем, ее болью, ее слезами. Но решил потом, что не так сладка месть будет, да и Северский тут же опознает, кто душегубец жены его. Ушел тихо, решив, что блюдо слаще для утробы, чем дольше томится оно в печи. Он, правда, переменил свое решение после, да только объявили, что утопла боярыня в Щуре, уйдя от глаз своих девок. Не сошлось…
