Темнота. Темнота кругом. Ни зги не видно, даже перед собственным носом, а ведь он так близко поднес свои пальцы, что уже ощущает мягкость ресниц. В душу снова стал заползать тот липкий противный страх перед той неизвестностью, что таит эта тьма. Этот мелкий страх, недостойный мужчины, помнится, терзал его несколько недель после вызволения из плена Северского, и он долго боялся тогда сомкнуть глаза, боясь снова увидеть только мрак, когда откроет их в следующий раз. И бессилие… собственная слабость, когда он не сумел выполнить свое обещание. Когда оставил Ксению там, в землях Северского, чтобы потерять на долгие месяцы.
Владислав попытался пошевелить рукой, но с ужасом понял, что не может этого сделать сейчас, что ни руки, ни ноги не слушаются его. Как тогда. В том самом колодце.
Он старался дышать размеренно, успокаивая бешено бьющееся сердце, подавляя в себе панику, разрастающуюся в груди. Это сон, убеждал он себя. Я сплю и вижу сон. Это просто сон.
А потом откуда-то донеслись голоса. Он плохо разбирал слова, но зато различал голоса. Ежи, Стась и… Янек долговязый, которого зарубят в битве под Царевым Займищем, где они так славно разгромили русских, обратили тех в бегство, как зайцев. От мимолетного ужаса Владислав даже перестал прислушиваться к их словах, что долетали до него откуда-то издалека. Это сон. Я не могу быть в вотчине Северского. Это сон, твердил он снова и снова.
А потом его носа коснулся легкий цветочный аромат, какой он узнал бы из сотен других. Так пахли волосы Ксении. Цветами. Летом. Пригожим солнечным днем.
— Ксеня… — прошептал Владислав, раздвигая губы в улыбке. — Ксеня…
Она что-то шептала ему, но он не слышал ее отчего, словно вместе со зрением потерял и способность отчетливо слышать. Только улыбался немного глупо и гладил ее волосы, чувствуя в душе какую-то странную умиротворенность, счастье, разливающееся в груди приятным теплом. А потом все это исчезло, едва он услышал тихий шепот прямо над ухом.
— Я люблю тебя, — прошептала невидимая ему Ксения. И добавила после. — Всем сердцем и душой.
Владислав проснулся так резко, словно кто-то толкнул его в бок, заставляя пробудиться от этого кошмара, в котором он заново пережил ту страшную для него ночь. Сердце колотилось так, словно он без передышки бежал не одну версту. Кожа была противно липкой от пота. Теперь, когда слова, прозвучавшие из того далекого прошлого, дали ему подсказку, отчего так неспокойно на душе, он мог бы забыть о своей тревоге, но она росла с каждым мигом, буквально стучала в висках.
Владислав скатился с кровати и, накинув жупан, что висел на спинке кресла у камина, прямо на голые плечи, зашагал в покои Ксении. Там было холодно, пусто и темно. Только лампадка горела у образов в киоте, тускло освещая божественные лики. Он прошелся по спаленке из одного угла в угол, убеждая себя, что сердце колотится так в груди только от тех слов, столь схожих со словами, произнесенными перед тем, как он потерял ее. Потом глубоко вдохнул, обернулся к двери, в которой несколько дней назад она помедлила, оглянулась на него перед тем, как проговорить их. Попытался позднее воскресить ее облик, когда сани уезжали со двора Замка.
Бледное лицо на фоне алого бархата плаща, почти одним цветом с пышным мехом горностая на околыше ее шапки. Длинные золотые косы спускаются на грудь. Губы медленно раздвигаются, выпуская на волю всего несколько слов…
А потом Владислав сорвался с места, побежал в свои покои, растолкал слугу, спавшего на сундуке в передней.
— Борздо! Поднимай мою хоругвь! В седло всех! Борздо! — прокричал он тому прямо в лицо, перепугав беднягу таким неожиданным подъемом до полусмерти. Тот скатился с сундука и бросился прочь из покоев, спеша передать приказ пана далее по назначению, а Владислав принялся одеваться, от волнения не сразу попадая в рукава, не с первого раза застегивая пояс.
Как бы он ни спешил, но выехали всадники лишь спустя время, сразу подгоняя своих лошадей взять быстрый галоп, насколько это было возможно на снежной дороге, разъезженной полозьями саней. Взметались вверх хлопья снега, с шумом вырывалось горячее дыхание из лошадиных глоток, превращаясь на морозе в клубы пара, периодически раздавался окрик пана, скакавшего во главе отряда и предупреждающего о перемене дороги, по которой можно было сократить путь, или о препятствии на ней.
Хлопы, что встречали этот мчащийся отряд на дороге, испуганно прыгали подальше в снег, уводили дровни с дороги в сторону, опасаясь быть сметенными этими всадниками, ведь ясно было видно, что те не придержат коней, не желая сбавлять скорости. Рындари в корчмах или шляхтичи, на дворах которых Владислав менял коней, покорно открывали конюшни, даже ни слова возражения не говоря, не задавая лишних вопросов. Ведь они видели по лицу пана ордината, что тот явно чем-то обеспокоен и сорвет свое дурное настроение на любом, кто скажет ему что-то поперек. Молчали и сами пахолики из его хоругви, стараясь держать тот темп, который задавал глава их отряда, даже перекусывая на ходу, насколько это было возможно.
