— Касенька, — проговорил он медленно, и Ксения, не сразу сообразив, что это к ней он обращается, помедлила перевести свой взгляд на него. Ему пришлось снова повторить уже настойчивее. — Касенька, пожелай нашей гостье доброго пути до ее вотчины. Пани Эльжбете надо уезжать. Ныне хоть и весной пахнет на дворе, да вечера ранние, темные.
— Доброго пути, пани Эльжбета, — повторила растерянная Ксения, пытаясь сообразить, что происходит ныне в гриднице, и Ежи тут же повел, даже потащил за собой женщину в темном платье к выходу. Та только и взглянула в последний раз на сидящую на лавке Ксению исподлобья, зло, прежде чем скрыться вместе с Ежи в сенях.
Хлопнула наружная дверь, и Ксения сорвалась с места, движимая своей давней чертой, с которой так давно и безуспешно боролись ее мамки — неудержимым любопытством, подбежала к окну, чтобы поглядеть на двор. Там, у колымаги, на которой, видно, приехала на двор пана Смирца пани Эльжбета, стояли эти двое, но взгляды их были уже иные, обращенные друг на друга, жесты другие. Женщина смотрела на мужчину с какой-то странной мукой в глазах, с немой просьбой, ее ладонь нежно коснулась небритой щеки Ежи, легко скользнула до высокого ворота жупана. Во взгляде Ежи по-прежнему читалось недовольство, но уже без той злости, которой так и горели его глаза в гриднице. Он что-то тихо говорил пани Эльжбете, и та только покорно кивала, соглашаясь.
Ксения вдруг поняла, глядя на эти скрытые для посторонних жесты, на эти взгляды, осознав причину странного поведения пани Эльжбеты. Угадала сердцем, измученным любовью, другую душу, подверженную тому же недугу.
Статная женщина, несмотря на года (а ей явно было более трех десятков) и возможные роды, стройная, как береза. Белая кожа, едва тронутая меленькими полосками морщинок у глаз. Тонкий нос и острый подбородок, придающий женщине надменный вид. Она была довольно привлекательна, и было удивительно Ксении, что та нашла в этом грузном шляхтиче с пусть недурным лицом, изборожденным редкими, но глубокими морщинами, жизнь которого явно наметила свой путь к закату, отмеряя тому все меньше лет, оставшихся до конца.
Хотя, с тоской подумала Ксения, разве позволительно нам выбирать, кому сердце свое отдать? Если б такое можно было, разве сама она была здесь, в этих землях, так далеко от отчего дома?
Позади нее раздался тихий шорох, и Ксения обернулась на этот звук, краснея от стыда, что кто-то застал ее за подглядыванием. Возле нее стояла Збыня, смотрела через плечо Ксении на двор и тех, кто по-прежнему о чем-то тихо беседовал у колымаги.
— То я, пани Кася, — тихо сказала Збыня. Она держала в руках большую мису, в которой что-то мешала деревянной ложкой с длинной ручкой. Видно, ставила тесто для хлебов завтрашних. — А, так и думала я, что это пани Эльжбета. Раз пан на двор приехал, то и она приедет поглядеть на него.
— Они…? — начала Ксения и замолчала, чувствуя себя неловко оттого, что задает подобные вопросы, да еще и холопке. Но Збыня даже бровью не повела при этом, словно ничего предосудительного в том не было, кивнула коротко.
— Давненько уже пани Эльжбета сердцем к пану Ежи прикипела. Еще с малолетства, как люди языками чешут. Разве ж скрыть, как щеки алеют, когда знатный шляхтич мимо проходит? Не утаить то, будь ты паненка али холопка простая. А потом пан Ежи уехал отсюда да надолго, в Заславский замок, к пану ординату на службу. Пани Эльжбету отец замуж отдал, когда срок пришел, и сваты в дом ступили. Как же она, видать, удивлена была, когда открыла, что стала соседкой пану Ежи. Желала женой стать, а пришлось соседство делить. А когда…
Но тут Ксения заметила, что пан Ежи, подсадив пани Эльжбету в колымагу, уже идет прочь со двора, в дом, подала знак Збыне и сама отошла прочь от окна, не желая быть застигнутой за подглядыванием. Когда Ежи ступил в гридницу, она снова сидела на своем месте, гладя шелк платья, в котором когда-то пережила свои самые счастливые дни.
— То пани Эльжбета Лолькевич была, наша соседка, — пояснил он, возвращаясь к трапезе, поморщился недовольно, когда обнаружил, что похлебка уже остыла, отодвинул от себя миску. — Вдовица она. Сын ее в Менске у иезуитов на обучении в школе. Ей одной одиноко вот и навещает соседей. И к тебе приезжать будет отныне. Ты не думай, она не злая и сварливая, какой сюда прибыла ныне. Просто… — он замялся, пожал плечами. — Она может стать тебе справной собеседницей, разделит с тобой дни, когда я, коли Бог даст, сызнова уеду отсюда. Эти земли — не Заслав, а каменица моя — не Замок. Заскучаешь тут… Да и еще! Никаких выездок ныне. Пани Эльжбета сказала, что тяжелым то ни к чему вовсе. Вот как разродишься, тогда и твори, что пожелаешь, а ныне я запрещаю. И Лешко о том скажу.
