Ксения долго плакала в его руках, выплескивая свои обиды, разочарование, боль, что довелось испытать ныне. Ежи прижимал ее к себе, гладил ладонью неприкрытее рантухом косы, шептал что-то успокаивающее. Он чувствовал через слои одежд, как стал шевелиться вдруг ребенок в большом животе Ксении, испугался, что эти тихие слезы повредят тому, поспешил всучить ей рушник, что подала перепуганная столь долгим плачем Марыся.
— Тихо, тихо, ласточка, не плачь, — шептал он, вытирая слезы с лица Ксении, и та вдруг рассмеялась, взглянув на него и заметив, как смешно двигаются его широкие брови и длинные усы, когда он озабоченно хмурится. Ежи не мог не улыбнуться довольно, заслышав ее тихий смех.
А потом где-то вдали что-то громыхнуло, раскатился над тихими землями, погруженными в темноту приближающейся ночи. Улыбка Ксении застыла на губах при этом грохоте. И тут же, без долгого перерыва, словно не давая опомниться, выстрелила вторая пушка.
«… Такова традиция. Три залпа. Один за мужа молодого, второй — за жену…
— А еще один?
— За их единение… брак действительно заключен, и у рода будет продолжение…»
Словно в подтверждение словам, мелькнувшим в воспоминании, громыхнула со стороны Замка третья пушка, подавая сигнал о том, что пан ординат уединился с молодой женой в спальне. Ксения прикрыла на миг глаза, стараясь гнать от себя мысли о том, что будет происходить в этот час в одной из спален Замка, но только Господь знал, как же тяжело и больно ей было думать о том.
— Ты ведь не собирался говорить Владиславу, что я жива, — вдруг сказала она, высвобождаясь из рук Ежи, отходя от него подальше, но так, чтобы ее тихий шепот был слышен только ему, а не Марысе, что стояла у двери. — Ни раньше, ни ныне, ни в будущем. Никогда! Ты никогда не откроешь ему правду. Если в Адвент на свет появится мальчик, сын Владислава, ты никогда не расскажешь Владеку ни обо мне, ни о дитя, которое он зачал в ту последнюю мою ночь в Замке.
— Нет, не скажу, — произнес Ежи. — Ты сама понимаешь, что коли родится мальчик, то тебе никак не вернуться, не объявиться живой и здравой. Этот ребенок… он будет рожден ранее того, что появится на свет от панны Острожской. А значит…
Ксения подняла руку, приказывая Ежи замолчать. Она знала и так, что он хочет сказать ей ныне. И как она была так слепа и глуха ранее? Отчего не поняла этого ранее? Еще до того, как пошла на поводу у чужой воли, презирая свою, забывая о своих желаниях. И предавая Владислава… Ведь она предала его!
— Но все может быть по-иному, коли Господь подарит тебе дочь, — тихо произнес Ежи. — Девица — это не сын, не наследник. Девица переменит многое. У нас еще есть возможность все исправить… А повитуха сказала, что судя по животу, в твоем теле растет панночка, не панич!
— Иди, Ежи, возвращайся в Замок, — устало проговорила Ксения и пошла к кровати, подала знак Марысе, чтобы та сняла с отекших из-за долгого хождения пешком ног пани низкие сапожки. — Иди, отец, устала я… сам понимаешь, тяжело мне ныне.
Она положила ладонь на живот, словно давая понять, что речь ведет о тягости, но оба они знали, что не о беременности ее слова. Ежи молча кивнул, сглатывая горечь, которой вдруг наполнился рот, потом надел на бритую голову шапку, пошел к двери.
— Когда ты уедешь? — тихо спросил он, уже шагнув за порог на темную лестницу.
— На рассвете. Хотела нынче до сумерек, да много хмельных в округе. Не хотелось беды накликать, довольно ее мне, — был ответ. — Будь покоен, отныне я буду очень осторожна, пан отец.
— Я приеду к Дню Введения, — проговорил Ежи. — Я буду с тобой, когда срок придет.
— На то воля твоя. Как пожелаешь, так и будет, — устало ответила Ксения, закрывая лицо ладонями. — Иди, устала я очень.
После, когда в комнатке снова было темно, и Марыся, несмотря на громкий шум, идущий и с улицы, и с нижней залы корчмы, сладко спала, положив ладонь под щеку, Ксения так и не смогла сомкнуть глаз. Лежала, смотрела в темный потолок и думала, гладя ладонью живот.
Она виновна десятки, нет, сотни раз перед Владиславом. За многое, что случилось в их жизнях, и за то многое, чему так и не суждено отныне свершиться. За то, что верила ему, но не доверилась, когда пришло время. Не доверила судьбу свою в его руки, даже не сделав ни одной попытки для того, а сразу, сломя голову, кинулась в омут, что приготовила ей недоля. Кто ведает — откройся она тогда Владиславу, что знает о том положении, в котором они оказались, что готова принять все, лишь бы помочь ему, что было бы тогда? Отчего она вдруг решила, что только ей по силам вершить их судьбы, лишая его возможности на то?
Она предала его. Предала, и не единожды. Оттого неспокойно было на душе. Но ведь и он предал ее. Позабыв о ней так скоро, не храня даже малейшей памяти о ней, стерев из памяти любой след. И ныне лаская другую, целуя ее, как когда-то целовал ее…
Разве он не предал ее…?
1. Оборотень или человек, превращенный злыми чарами в волка
2. Войлочная шляпа, которую холопы носили круглый год
3. Тик
4. Я соединяю вас в супружество во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (лат.)
