Обрученные судьбой полностью

Слезы снова навернулись на глаза, когда позади раздалось пусть тихий пока, но такой отчетливый лай собак, улюлюканье охотников. Знать, спустили гончих с привязей, знать, охота идет не на зверя ныне.

Зачем она сделала это? Зачем поехала в Бравицкий лес, рискуя быть обнаруженной? Зачем так подставилась ныне под удар, выпуская эту злосчастную стрелу? Когда наконец она будет думать и только после делать? Когда разум сможет обуздать ее натуру, которая, как казалось еще недавно так слепо покорялась ему?

Лай раздавался все ближе и ближе, словно собаки летели на крыльях, право слово, а их ноги были длиннее и быстрее лошадиных. Где же этот ручей? Она точно помнила, как переводила Ласку через воду, даже подол длинной юбки намочила, и теперь тот тяжело лежал на ногах, некрасиво свешивался вниз. Вода поможет сбить с толку собак, ее когда-то научил тому Лешко, он многое рассказал ей и зверье, и о лесной чаще.

Лешко… Должно быть, он ныне недоумевает, куда она делась со двора корчмы Рыжего Авеся. Только-только стояла рядом, когда обсуждали очередную продажу браги и пива, которые поставляла винокурня пана Смирца на столы корчмы, и вот исчезла бесследно, ускользнула, растворяясь, как туманная дымка в этот осенний день, как только услышала слова рындаря.

— Пан Лешко, клянусь всеми святыми, разбили вадзянку {1}! Нет ее у меня, — мял шапку в руках усатый корчмарь. Это было обычным делом — когда привозили новые бочки с хмельными напитками, прежние, пустые и чистые, забирали на винокурню. Своего бондаря у пана Смирца не было, а брать со стороны большие бочки было совсем невыгодно. — Приехали прошлого дня на двор паны с паненками, остановились по пути в Лисий Отвор. Паны вдруг силами стали меряться — кто вадзянку далее прокатит полную, вот и разбили ее ненароком. Столько пива в землю ушло! Пусть пан Лешко не серчает, старый Авесь заплатит урон.

— Авесь заплатит! — процедил сквозь зубы Роговский, играя плетью, за которой неотрывно наблюдал рындарь — то сворачивал ее, то снова щелкал, взбивая песок, которым был посыпан двор корчмы. — У Авеся есть монеты?

— Есть, пан, есть, — радостно закивал рындарь, полез за ворот овчинной безрукавки, достал кошель и стал развязывать его трясущимися пальцами. — За панов щедро уплатил пан магнат, даруй Господь ему долгих лет здравия и жицця. Но разве ж диво то? Это ж пан Заславский. У них все в роду такие — только по справедливости живут, только по ней.

— Заславский? — вдруг повернулась к рындарю до того рассеянно разглядывающая птиц, что летели слаженным строем в теплые края, убегая от поступающей все ближе и ближе зимы, пани Кася. Рындарь уже хорошо успел узнать ее — она всегда приезжала вместе с паном Лешко и что-то записывала в свои свитки тонким пером, которое вместе с чернильницей носила в торбе, перекинутой через плечо. Да и кто не знает пани Катаржину в этих краях? Пани Касю, как ее звали за глаза. Маленького роста, стройная и тонкая, словно молодая березка, но такая суровая чуть что не по ней!

— Пан Владислав Заславский? — переспросила пани Кася, и рындарь закивал.

— Приехал, знать, в угодья свои. Давненько туточки Заславские не были, давненько. Только его человек тут жил, хлопы шептали, пани Патрысю под замком держал. Видать, было за что запереть ее тут…

Он что-то еще говорил Лешко, кивая головой, при том совсем не сбиваясь со счета и перекладывая серебряные трояки {2} на деревянную крышку одной из бочек, что еще не погрузили в телегу, которая увезет те на винокурню пана Смирца. Лешко сосредоточенно наблюдал за передвижением серебра из кожаного кошеля в стопку, растущую у него на глазах. Он плохо считал и почти не умел читать и писать, предоставляя это дело Касе, что так быстро пересчитывала монеты, будто была рождена не шляхтянкой, а менялой из Моисеева племени. Потому он скоро сбился и просто стал смотреть, как Авесь выкладывает серебро, надеясь, что Катаржина проверит все после. Но когда Лешко обернулся спустя время назад, где еще недавно у телеги стояла пани, то обнаружил, что ее нет. Ее не было ни во дворе корчмы, ни за высоким плетнем. Не видно было ее и на улочке деревни, ни за ее пределами — на открытом просторе убранных полей. Как и лошадки пани Каси — белой тонконогой Ласки, что купили три года назад на ярмарке в ближайшем граде.

А пани уже пробиралась медленно через Бравицкий лес, аккуратно ведя свою лошадку между стволов деревьев, следуя за своим сердцем, что толкнуло ее сюда и так и манило к каменному дому на большой лесной поляне, окруженному высоким деревянным забором. Она видела этот дом прежде, приезжая в этот лес поохотиться вместе с Лешко. Это было непозволительно, ведь лес принадлежал магнату, и охота в нем была запрещена, особенно на статных оленей и больших зубров, и им пришлось бы заплатить немалый штраф за свою добычу, коли поймали их здесь с ней в руках. Но именно это ощущение непозволительного и гнало сюда Роговского. А вот Ксения ехала в этот лес всегда по другим причинам — вдруг когда-нибудь она нежданно столкнется тут с Владиславом?