— А еще они всегда приходят ночью. Ты лежишь в своей кровати, укрытая с головой, и слышишь шаги по коридору, думаешь: "Пусть это не за мной. Пусть сегодня кого-то другого." А утром… утром ненавидишь себя, когда одна из вас приходит с пустыми глазами, в которых отражается желание умереть. Иногда ты прячешься под кроватью, сжимая пальцами вилку или нож, и прикидываешь, как сильно сможешь ударить, когда тебя схватят… И иногда ты думаешь, насколько сильно ты ударишь саму себя, чтобы больше не мучиться.
Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я видела, как дрожит ее подбородок.
— Они увели тебя, да? Пришли ночью и увели, а все молчали и так же трусливо прятались, делали вид, что спят.
— Уходите, — прошептала она, и я видела, как в полумраке блестят ее мокрые от слез щеки.
— Они били тебя. Он бил. По голове… или головой о стену, когда…
— Уходите. Немедленно уходите.
Но я не ушла, я села рядом с ней на кровати и резко прижала ее к себе. Очень сильно и грубо, к своему плечу, поглаживая по голове, она вырывалась, а я держала, пока она не затихла.
— Я была там… Я слышала, как они приходят… Я считала тех, кто не вернулся. Мы больше не будем молчать. Слышишь? Мы должны рассказать и уничтожить их всех. Я могу помочь тебе. Сейчас уже могу. Ты только не бойся больше. Главное — не молчи.
Она не вырывалась, только сильно вцепилась в мои плечи, до боли. А мне казалось, я уже и не с ней говорю, а сама с собой.
— Мы заставим их пожалеть об этом. Посадим каждую мразь за решетку. Каждую, кто считает себя в праве нас калечить, а потом дарить кукол и конфеты. Ты только не молчи больше. Я утром расскажу Наталье Владимировне, и мы придумаем, что делать дальше. Никто не позволит тебя обидеть. Ты мне веришь?
Веришь… веришь… веришь… А потом я вхожу в ее комнату, и она болтается на простыне, болтается и тянет ко мне руки. Только лицо у нее до боли знакомое, потому что оно мое. Это я болтаюсь в петле и раскачиваюсь под потолком.
А за мной чья-то тень стоит с хлыстом в руках. Бакит, наверное. И я смотрю, и смотрю на тень эту, пока на нее не падает свет от лампочки под потолком… А с хлыстом не Бакит стоит — это Максим… Он улыбается и шепчет:
"Малыш…"…
— Даша, Даша, проснись.
И ручки теплые на щеках. Я с громким вдохом глаза открыла, а Яша меня тут же за шею обнял.
— Тебе сон плохой приснился. Опять.
Тяжело дыша, посмотрела на его личико и судорожно сглотнула слюну. В горле пересохло, и Яша протянул мне бутылку с водой.
— Спасибо, мой хороший.
В эту секунду машина начала сбавлять ход и затормозила где-то на обочине. С грохотом открылись дверцы, и я увидела Леву с его напарником.
— Приехали. Можете выходить. Дальше мы уже без вас. Там у нас договоренности нет, могут проверить.
Они помогли нам спуститься вниз, подали наши вещи, а я передала им вторую половину денег. Но Лев явно и без денег был бы рад от меня избавиться. Его от страха сильно потряхивало, и он суеверно боялся, что мой муж его найдет и надерет ему задницу. Разубеждать его в этом и говорить, что я сама ищу своего мужа, я не собиралась. Пусть боится. Ему полезно.
Дальше мы на попутке поехали по указанному адресу. Больше всего я боялась, что о моем приезде сообщат Максу, и он откажется нас видеть. Выставит нас обратно, скажет, чтоб выметались.
Все эти дни я старалась не думать о плохом. Мне казалось, что пройдет время и он меня простит. Остынет, забудет. Да, возможно, так было бы с любым другим, но не с Максимом. С кем угодно, чьи действия и мысли несли в себе определенную логику. У моего мужа нет этой логики. Он принял решение, и этого не изменит никто. Я поняла это, когда мне вручили бумаги о разводе, но тогда я все еще не помнила, кто такой Макс Воронов по кличке Зверь. В моем представлении это все же был просто человек. Просто мужчина, который разочаровался в своей женщине. Подсознание не воспринимало другой реальности, более жестокой, страшной — я люблю не человека, я люблю монстра. Я наивно тогда предполагала, что я страдаю. О, это были не страдания, это лишь прелюдия, отголоски, далекое эхо приближающегося апокалипсиса, агонии моей души. Насколько меняется восприятие. Все та же бумажка о разводе. Клочок нашего прошлого с подписью о вынесенном приговоре будущему. Я перечитывала эту бумагу день за днем, минута за минутой, я часами смотрела на нее и искала между колючими шаблонными словами некий смысл, и не находила. Ничего. Только неожиданное дикое одиночество. Я говорила с ним, я видела его, и это больше не тот Максим, которого я знала — это равнодушный, бесчувственный Зверь. Ничего человеческого. Ни грамма. Исчезло все — даже те жалкие крохи, которые были в нем в момент зарождении нашей любви, от нее остался лишь пепел с тлеющими углями.
И я чувствовала себя разломанной куклой, с обугленными конечностями и сгоревшими волосами. Куклой, выброшенной из окна за ненадобностью. Ей оторвали ручки, ножки, открутили голову, и сделал это тот, кого она любила больше всего на свете.
