– Вселенная – это окружность, – сказал Петр Иванович, чертя при этом окружность пальцем в воздухе. – И точно так же устроено человеческое мышление. Человеческая мысль двигается по заколдованному кругу, не в состоянии из него выйти. Круг – это синоним замкнутости. Бессильное, выйдя из одной точки и описав окружность, человечество непременно вернется в то же самое место. Современная наука вернулась к Средневековью. На страницах научного журнала высокоавторитетные западные биологи доказывают, что если бы человечество стало бы, например, питаться исключительно птичьим мясом, то, постепенно изменяясь, со временем оно бы превратилось в птиц, в рыб, если бы оно питалось исключительно рыбой, в слонов, если бы оно питалось исключительно слонами. Таким образом, дикари, античные писатели, творцы сказок и средневековые натурфилософы оказались правы. Метафизика торжествует. Реализм опровергнут.
– И вы верите этому? – спросил профессор.
– Я верю только тому, что невозможно доказать. Все доказуемое для меня скучно и не реально, – ответил Петр Иванович.
– Хотя ваша голова похожа на головы всех других людей, – пошутил профессор, – ваши мысли имеют свой недоступный для меня ход.
Петр Иванович принял важную позу, встал, сел, прошелся по комнате, выпятив живот.
– Мои мысли заперты, – сказал Петр Иванович с важностью. – Я открываю их очень редко. И я сам заперт.
«Напрасно, – подумал, но не сказал Алексей Алексеевич. – Вам не мешало бы их проветрить».
– Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, – сказал он.
– Я хочу сказать, – сказал Петр Иванович, – что можно доказать всё. Я, например, могу доказать, что все люди без исключения если не заперты, то закрыты. Мысли закрыты в голове, люди – в комнатах, комнаты – в домах. Я хотел бы быть человеком без крыши, а меня заставляют носить шляпу.
– И вы это доказываете? – спросил профессор.
– Доказываю, – отвечал Петр Иванович.
– И вы верите своему доказательству?
– Как самому себе, – сказал Петр Иванович, – как вам.
– Короче говоря, верите.
– Верю.
– В таком случае позвольте вам напомнить сказанное вами только что, – улыбнулся профессор. – Вы сказали, что верите всему, что невозможно доказать. Все доказуемое для вас скучно и нереально. Это противоречие. Не так ли?
– Так, но что из этого? – сказал Петр Иванович.
– В таком случае чему прикажете верить? – сказал профессор. – Тому или другому?
– И не тому и не другому. Ничему не верьте. И не будьте последовательны. В наше время невозможна последовательность. Она натыкается на такое препятствие, как управдом. В свою очередь я поражаюсь вашей памяти.
– Да, я ею горжусь, – сказал профессор.
– А я ее ни во что не ставлю.
– Объясните.
– Память обезличивает. Человек набивает голову чужим в том случае, когда у него нет своего. Разумеется, я не отношу вас к этому типу людей.
– Ваша последняя мысль, – сказал профессор, – банальна. И правильна. После того как я это сказал, я уверен, что вы откажетесь от вашей последней мысли, как и от предшествующих.
– У меня нет мыслей.
– Как прикажете понимать?
– У меня есть только слова. Мысли я ставлю ни во что.
– За что? – спросил профессор.
– За то, что и науку, – сказал Петр Иванович, – за пот. За плановость. За усилие, похожее на усилие клячи, вытягивающей завязнувший воз. Я – за импровизацию слов против напряжения всякой мысли. Я – за неожиданность искусства против логики науки. Под искусством я имею в виду не современное русское искусство, которое плетется в хвосте у науки. Я имею в виду другое искусство.
– По-вашему получается, что не мысли рождают слова, а слова – мысли. Это самобытно. Но я верю только доказательствам и прошу их у вас, – сказал профессор с довольно лукавым видом.
– Я готов доказывать. Хотя доказательства – это необходимый атрибут науки, против которой я воюю. Как доказательство возьму искусство, наиболее вам знакомое. Живопись. Аэроплан, если не ошибаюсь, был изобретен в конце XIX века. Не так ли?
– Так, но при чем тут живопись?
– Притом что живопись на четыреста лет раньше изобрела, чем наука. Иеронимус Босх изобразил летательные машины в XV веке. А Франциск Гойя – в XVIII. Искусство на много опередило науку.
– Но одно дело нарисовать, – возразил профессор. – Совсем другое – начертить проект. И его реализовать.
– Вы летали? – спросил Петр Иванович.
– Нет, не летал.
– А я летал, – сказал Петр Иванович. – Я летал по комнате, смотря на репродукции картин Босха, Брейгеля, Гойи или Шагала.
– В таком случае и я летал, – засмеялся профессор. – Я летал во сне.
– И еще я хотел вам сказать, – прервал его Петр Иванович, – впрочем, я боюсь показаться банальным и поэтому не признаюсь, как Шпенглер или Чейз, в ненависти к машинам. Я – за машины! Они идут на смену человеку, как человек шел на смену животным.
– Но последняя мысль уже принадлежит не вам, – сказал профессор, зевая.
– У меня нет мыслей. Я уже говорил. У меня слова. А слова не могут быть своими. Они всегда чужие, так как достаются нам в наследство от дедов.
– Итак, между нами граница, – сказал Алексей Алексеевич. – Я за науку. А вы?
