В городе Баргузине торговал Соколов, скупал пушнину… Это был тихий купец, человек деловой, но не суетливый. Даже характер и тот служил ему выгодной статьей дохода. Тунгусы его уважали. Он был покладистый, охотно давал в кредит и считался богатым и честным.
Почти все тунгусы были его должниками. Все, кроме старика Христофора. Купец обижался на старика.
– Православный человек, – говорил он ему, – а предпочитает мне еврея или другого.
Старик Христофор смотрел не на купца, а мимо.
– Тихий человек, – продолжал Соколов, – такой же, как я. Заходи. Выпьем чаю. Поругаемся. Может, договоримся.
Христофор пил чай. Вежливо расспрашивал Соколова и рассматривал всё. У купца стояли городские, нездешние, заграничные вещи.
– Это для чего? – трогал тунгус какую-нибудь вещь.
– Это граммофон, – отвечал купец и тут же заводил его. Граммофон тихо напевал. Тунгус слышал и смотрел на вещи купца с уважением. Но это только казалось.
– На граммофон не смотри, – говорил купец заученным тоном. – Я тебе его не продам.
– Куда мне его? – усмехался Христофор.
Купец сообразил, что он совершил оплошность.
– Подарить я еще мог бы дорогую вещь. Но продать – не продал бы.
– Все равно не надо.
Старик Христофор смотрел на купца настороженно, враждебно, точно ожидал подвоха. Но Соколов был не глуп. Купец сказал Христофору:
– Нет, пожалуй, я тебе не отдам. Такого не купишь. И скучно без него. Это вещь для души.
А тунгус, спокойный, трогал вещи купца и спрашивал. Каждая вещь его интересовала.
– А это для чего? – спрашивал Христофор.
– Это ночной сосуд. Как тебе объяснить его употребление… – Купец посмотрел на Христофора и смутился.
Глаза Христофора, умные, смеялись над купцом и над его вещами.
Соколов рассердился на старика, но не показал виду. Единственный человек, с которым он чувствовал себя неловко. У него обычно разговаривали покупатели, он говорил мало, отвешивал каждое слово. А тут приходилось расходовать слова, тратить. Купец чувствовал пустоту и терял к себе уважение.
Христофор молчал. Пил много. Смотрел на купца и, казалось, смеялся.
– Так, так, – сказал он наконец. – А зверя мало стало. Исчезает соболь. Что будет делать ваш брат-купец через двадцать лет?
– А ваш брат? – Купец обрадовался этому вопросу. – Тунгус?
– Помирать, – сказал Христофор спокойно.
Они начали разговор, говорили долго и откровенно. И купцу стало ясно, что тунгус понимает его и, может, даже презирает и что тунгус, наверное, счастлив своим занятием и своими сыновьями, а вот у него, у Соколова, богатство, но вещи лежат чужие и ненужные ему, и счастья у него нет.
Старик Христофор, прощаясь с купцом, приглашал и его в гости к себе в Чилиры.
– Тихий человек, – сказал он. – Православный. Приезжай. Чаем напою.
Соколову показалось, что старик его передразнил.
Ушел, но дела не сделал. И кредит не взял, да и продать ничего не продал, только разбередил разговором. Лучшая пушнина уходила мимо.
Соколов взгрустнул.
– Обидел ты меня, тунгус, – прошептал он, – не обижайся. Придется тебе принять обиду и от меня.
Но обидеть Христофора было трудно. Старику везло. Жил он в тайге, выезжал редко, но слухи о его удаче доходили до купца. Рассказывали Соколову, что Христофор напромышлял в этом году много белок. На лодке плыл старик, лодка перевернулась, но старик остался невредим. Легкие сыновья были у тунгуса – сильные. У Соколова не было сыновей. Дочь у него была, старая дева. Завидовал купец Христофору или другое – он сам не мог понять. Но старик его интересовал. А слухи всё приходили. Рассказывали уже, что Христофор женил сыновей и сыграл в тайге большую свадьбу. И то, что Христофор сыграл свадьбу и устроил сыновей, Соколов счел за личную обиду. И он смотрел на свою неустроенную дочь и неуютную жизнь в своем доме, смотрел на свои товары, и товары не радовали его. И под влиянием дум и раздражения изменился его характер. Во дворе он протянул железный канат, и вдоль каната стала греметь цепью, бегать злая собака. Завел ружье. Стал осторожным. И на всякого, кто рассказывал ему о тунгусе, он смотрел с раздражением. И теперь уже не один расчет, а самолюбие его торопило, и ему хотелось увидеть Христофора взволнованным и униженным, должником.
Старик Христофор жил неторопливой речной, десной жизнью, городскими событиями и людьми интересовался мало. Началась война. И везде говорили это слово. Были обеспокоены все. И у многих уже не было сыновей.
Как-то приехал Христофор в город вместе с сыновьями. И сыновья, высокие, ходили по улицам. И многие жители смотрели на сыновей Христофора со злобой: тунгусов не брали на войну. И когда говорили старику, когда шутливо упрекали его за его здоровых и молодых сыновей, он подталкивал их вперед и отвечал всем.
– Николай нас не хочет, – говорил он, – мы зверей стрелять умеем. Человека мы не промышляем.
– Он тебе не Николай, – поправил его строгий Соколов, – а государь наш, император. Царь.
Тунгус посмотрел на Соколова, осунувшегося и бледного, с удивлением.
– Не здоров, брат? – спросил он и сочувственно улыбнулся. – Что с тобой, купец?
Купец отчего-то растерялся и не нашел слов.
– Война, – пробормотал он.
