– Волновался? Я же не маленькая. Ты вечно волнуешься по пустякам. Не могу же я валяться в постели, когда у меня всего-навсего маленькое недомогание и температура тридцать семь и два.
Она посмотрела на него, и он увидел, боже мой, он увидел ее лицо, или то, что недавно было лицом.
– Маня. Да на тебе нет лица.
Он почувствовал, что сказал не то. Это обычное в сущности выражение не соответствовало тому ужасу, который он увидел.
Лица не было, не было носа, не говоря уже о подбородке и бровях, и не было волос на голове. То, что еще недавно было Маниным лицом, – это глаза, по-прежнему синие, и золотой зуб во рту.
– Боже мой! Боже мой! Как же это? Как же ты могла идти по улице с такой, с тако… Где же твой нос? Где волосы? Где…
Сказав это, он почувствовал угрызение совести. Это было слишком жестоко – упрекать ее в том, в чем она меньше всего была виновата. Но что он мог сделать – скрыть от нее, что у нее исчезли нос и волосы, но достаточно ей было провести рукой по лицу или по голове или подойти к зеркалу, чтобы убедиться в этом.
Она подошла к зеркалу и, достав пудреницу из сумки, стала пудриться.
«Боже мой. Она не видит себя, что ли? Может быть, она ослепла?» – подумал он.
– Ты, – сказала она твердо, – мне надоел. Мне надоели вечные твои придирки. То велики ноги. То некрасивые руки. Сейчас ты находишь, что у меня короткий нос и редкие волосы. Мне это надоело. И я предупреждаю тебя, что я уйду.
– Куда?
– А это уж мое дело.
– Но куда же ты пойдешь такая? Кому ты нужна?
– Вот как! Ты находишь! Ты находишь, что я некрасивая, недостаточно красивая для тебя? Ты находишь? Зачем же ты женился на мне? Зачем приставал, дежурил под окнами? Вспомни, что ты говорил о моих бровях и подбородке. Достаточно мне немножко прихворнуть, похудеть и чуть-чуть измениться, как я ему уже не нужна.
Она быстро прошла в спальню и хлопнула дверью. Он тихо подошел к дверям. И услышал ее плач, монотонный, врезывающийся в душу.
И он подумал, что от нее остался голос и ноги, стройные, красивые. Вот и всё.
С тоской он стал ждать вечера. Вечером придет Соня и наконец все выяснится, в самом ли деле с ней случилось это ужасное, внезапное, необъяснимое, или его преследуют галлюцинации и он сходит с ума. Только свежий человек, человек посторонний и в то же время близкий, – подруга Соня могла внести некоторую ясность в эти запутанные обстоятельства. Он посмотрел бы на Маню свежими Сониными глазами и мог бы проверить себя – обманывают ли его собственные чувства – зрение и осязание, – или с ней (мысленно он теперь уже не называл ее Маней) происходило что-то непонятное, необъяснимое, невиданное и неслыханное.
Он пошел к себе в кабинет, сел в кресло и, взяв лист бумаги, стал рассеянно, не глядя на лист, чертить что-то карандашом, может быть, для того, чтобы убить время.
Он думал: одно из двух – или я сошел с ума, или произошло что-то противоречащее законам природы. Если рука бы отвалилась или подбородок отпал вследствие какой-нибудь неизвестной болезни или внешнего воздействия. Но они исчезли сразу, без всякой видимой причины. Как в сказке, не оставив никакого следа.
Он взглянул на бумагу, на свой рисунок, который рисовал машинально, и, боже, увидел безносое, безбровое, ужасное лицо своей жены.
Да, нужен был кто-то посторонний и в то же время свой, с кого можно было взять слово, чтоб он не разболтал, нужен был кто-то, чтоб взглянуть на Маню: так ли это или это галлюцинация, и поэтому он ждал Соню с таким нетерпением, с каким ждут врача.
Звонок раздался в ту минуту, когда он собирался вздремнуть на диване. Разумеется, звонила Соня. Кто же другой так громко и настойчиво мог бы звонить? Он подошел к дверям и положил руку на запор, чтоб открыть дверь, как вдруг одно очень веское соображение заставило его убрать руку: а что, если это в самом деле, в самом деле произошел распад Мани, вопреки законам природы. Разве Соня поймет это и поверит. Ведь она подумает, что он изуродовал Маню в припадке ревности, хотя это абсурд, во-первых, нет никаких следов, а были бы раны. И как могли зарасти раны в два дня. Позавчера Соня видела ее живой, здоровой и веселой. Но что другое могло прийти в голову Соне, кроме этого соображения, что он изуродовал ее нарочно. И потом, можно ли было показать ей Маню? Ведь завтра весь город бы узнал о происшедшем. Ведь в коридорах будут толпиться любопытные и не будет отбоя от телефонных звонков.
«Нет, нет, – сказал он про себя, – ни за что».
Звонок продолжал настойчиво звонить. Маня могла услышать и сама выйти открыть. Он прикрыл дверь в столовую и, встав на стул, оборвал провод, испортив звонок.
Утро следующего дня, туманное, ленинградское, наступило после бессонной ночи.
