Но руки мои ожили, они были в чем-то живом. Ручей кипел, холодный, возле моего лица. Я почувствовал запах травы. Воздух был густ и сладок. Пахло пихтами. Я был в большом пихтовом лесу, про который мне говорил Микула.
Лежа в траве, я пил, как пьют олени. Глаза мои были в воде, нос, рот были в воде, и руки тоже. Я был в живом лесу. И тут недалеко, наверно, были люди. Но Микулы не было со мной. Он, наверно, ушел от меня, чтоб умереть. Он не хотел, чтоб я увидел, как он будет умирать. А может быть, был жив и ждал меня в пихтовом лесу?
Я крикнул. Эхо ответило мне. И голос у меня был громкий, радостный. Я встал и пошел по мокрой, по живой траве, и руки мои трогали деревья, как руки слепого.
– Послушай, Нот, – сказал Тютька. – Дай я тебе отрежу ухо.
– Ухо, значит, мне отрежешь, – сказал Нот. – Которое ухо? Правое? Левое?
– Пожалуй, правое, – сказал Тютька.
– Ну, уходи! Зачем пришел? – сказал Нот.
– Еще спрашиваешь «зачем?» – Жену мою украл. Зачем украл мою жену?
– Уходи, Тютька. Ну, уходи, – сказал Нот.
– Нет, я сейчас не пойду, подожду, когда ты заснешь. Как только заснешь, подойду и отрежу твое правое ухо.
– Что ж, – сплюнул Нот. – Я без правого уха проживу. А ты без жены не проживешь. Не любит она тебя, Тютька.
– Молчи, Нот! – сказал Тютька. – Ухо я тебе отрежу и брошу своим собакам. Только вот беда, не станут есть собаки твое грязное ухо. Брезгливые у меня собаки.
Тютька был пьян, и в правой руке у него торчал большой нож, которым он свежевал собак. В правой руке у него был нож, а в левой – ремень. Он, должно быть, хотел связать Нота этим ремнем, прежде чем отрезать у него ухо.
– Уходи. Что не уходишь? – сказал Нот. – Раз говорю уходи – значит, уходи.
– А вот я не пойду, – сказал Тютька. – Моя жена с тобой спит. Я хочу посмотреть, как она с тобой спит. Может быть, она с тобой и не спит.
– Сиди, – сказал Ног, – раз не хочешь уходить. Хоть всю ночь сиди. Мы спать будем, а ты сиди. Смотри на нас, как мы спим.
В зимник вошла Ы, прежняя жена Тютьки, нынешняя жена Нота. Она вошла и даже не взглянула на Тютьку, будто его и не было здесь, Тютьки.
– Где у тебя корыто? – спросил Тютька у прежней своей жены.
– Здесь корыто, – сказала она. – Зачем тебе корыто?
– Тебе корыто понадобится ночью. Ухо Ноту отрежу, корыто подставишь, чтоб кровь зря не пропадала. Собаки съедят кровь.
– Уйди, – сказала Ы. – Надоел ты нам.
– Пусть сидит, – сказал Нот. – Он хочет посмотреть, как мы спим. Пусть посмотрит.
– Пусть смотрит, – сказала Ы и стала снимать с себя торбаза.
– Торбоза-то мои, – сказал Тютька. – С другим живешь, а мои торбоза носишь.
– Твои, так возьми, – сказала Ы и бросила ему торбоза. Тютька сложил торбоза, положил их себе за пазуху и стал смотреть, как Ы снимает с себя рубаху. Тютька смотрел на ее рубаху. Рубаху она сшила из бумазеи, которую Тютька купил для нее у китайца. За эту бумазею он отдал четыре лахтачьи[11] шкуры. Он тогда переплатил. Если б он немножко поторговался, китаец бы отдал, пожалуй, бумазею за три лахтачьи шкуры. Теперь Ы живет с другим, а носит рубаху из его бумазеи.
– Эй, ты! – сказал Тютька. – С другим спишь, а мою рубаху носишь.
Ы свернула рубаху и бросила Тютьке.
Тютька положил рубаху за пазуху, где уже лежали торбоза.
– Теперь уходи, – сказала Ы. – Свое получил и уходи.
– Нет, – сказал Тютька, – Я еще не все получил.
Он подошел к Ы и, схватив ее за уши, сказал:
– Серьги-то из моего серебра. Русскому купцу я две выдры за них отдал. С другим ночуешь, а мои серьги носишь.
Ы закусила губу. Ей не хотелось отдавать серьги. Но она все же сняла серьги и бросила их на пол к ногам Тютьки. Тютька нагнулся, поднял серьги и сунул их за пазуху, где уже лежали торбоза и рубаха.
– Все получил? – спросила Ы. – Если все получил, уходи.
– Нет, – сказал Тютька. – Я получил не всё. Серьги я получил, теперь уши мне надо.
– Зачем тебе мои уши?
– Соседям хочу показать. Скажу, Ноту она досталась безухая. Соседи будут смеяться.
– Не ври, – сказал Нот.
– Вот увидишь! – сказал Тютька. – Всем буду показывать. «Вот, скажу, какие маленькие у ней уши». «Уши, скажу, любил, а ее не любил. Ее отдал, а уши себе оставил».
– Уходи! – сказала Ы. – Не хочу я тебя слушать.
– Нет, – сказал Тютька. – Я хочу посидеть посмотреть, как вы будете спать.
– Пусть смотрит, – сказал Нот и стал раздеваться.
– Ну-ка, обними меня, Нот, – сказала Ы. – Крепче обнимай. Ну, еще крепче. Вот так.
– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Отрежу я вам уши.
Утром Нот вышел из зимника, а Тютька уже стоит возле дверей с ножом. С ножа кровь капает.
– Здорово, Тютька, – сказал Нот. – Что за ушами не пришел? Я тебя всю ночь ждал. Думаю: что это Тютъка не идет резать мне уши?
– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух!
– Дай дорогу, – сказал Нот. – Что дорогу загораживаешь? Надо будет собак покормить. Однако проголодались.
– Теперь не проголодаются, – сказал Тютька, вытаскивая из-за пазухи что-то. – Зачем их кормить? На, считай.
И Тютька бросил в снег собачьи хвосты. Нот узнал хвосты своих собак.
– Да, – сказал Нот. – Значит, ты убил ночью моих собак?
