– А ты кто такой? – спросил Мефодий Абрамыч. – По голосу слышу, ты ребенок. Что ж, я за свои молитвы взрослого разговора не заслужил?
– А ты был ли когда ребенком? – спросил детский голос с неба.
– Когда на руках у матери лежал.
– Рыбу доводилось ли тебе ловить в речке?
– У моего отца была рыбная лавка.
– Из птичьих гнезд воровал ли яйца?
– Зачем спрашиваешь? Если ты с не6а, так сам должен знать.
– Какое твое желание? – спросил детский голос.
– Мое желание только дети не знают, – ответил Мефодий Абрамыч. – Хочу я в Иерусалим.
– Тебя в Иерусалим снести или сюда тебе его подать?
– Реку бы мне сюда под окно! Пароход, если можно!
– Пароходов в нашем краю нет. Лучше я принесу Иерусалим сюда.
– Ладно! – согласился Мефодий Абрамыч. – Неси!
Во дворе Мефодия Абрамыча было лето. В доме же его была зима. Перед окном стоял высокий забор и заслонял от Мефодия Абрамыча природу.
В доме Мефодия Абрамыча было душно, а сам Мефодий Абрамыч был зимний человек: летом ходил в валенках и в ушканьей шапке, уши затыкал ватой, чтобы не слышать соседей; природу он не любил и жил мечтой о далеком и прекрасном крае, ждал тот день, когда голос с неба исполнит свое обещание и покажет ему Иерусалим.
Подходя к окну, Мефодий Абрамыч замирал: ему казалось, что Иерусалим уже тут, но, видя забор, он отходил от окна.
Забор стоял на вязком месте. По ту сторону забора хрюкали свиньи и останавливались прохожие по своей нужде.
Было легкое утро под окном. Где-то пели птицы. Речка шумела, падая с горы, а в речке, подоткнув юбки, стояли бабы, полоскали белье.
– Мефодий Абрамыч, – раздался детский голос с неба, – принимай Иерусалим!
– Господи! – сказал Мефодий Абрамыч, и сердце его затрепетало.
– Тут он, у меня в руке, – продолжал голос, – да негде поставить. Не задавить бы свиней!
– Задавишь – так и заплатишь. Надо поаккуратнее!
– У меня рука устала его держать, – сказал детский голос. – Он ведь тяжелый!
В это время что-то зазвенело, словно стеклянный кувшин упал на камни и разбился.
– Я его уронил, – сказал детский голос.
Эх ты! Не можешь в руках удержать, а еще ангел!
– Ладно, – сказал детский голос, – я тебе покажу его во сне. А сейчас распахни окно!
Мефодий Абрамыч распахнул окно дряхлой рукой. В комнату ворвались ветер, лето, солнце, бабьи голоса вместе с ревом реки. Мефодий Абрамыч почувствовал запах ветвей и травы; сердце его помолодело, и к нему вернулись чувства, которые он давно утерял. Все ожило. И цветок, давно завянувший в духоте, пошевелился и потянулся к окну. Кошка вскочила на подоконник.
Мефодию Абрамычу стало так радостно, словно бабы, которые стояли в реке и полоскали белье, пели для него. В нем ожили и другие давно забытые желания, и вдруг ему захотелось вниз на теплую траву, к реке, к бабам, к их круглым ногам и к их смеху.
– Чувствуешь ли ты что? – спросил детский голос.
– Ощущаю, – сказал Мефодий Абрамыч. Его клонило ко сну.
Мефодий Абрамыч уснул. Приснилась ему река, бегущая через лес.
– Прыгай! – сказала ему река девичьим голосом. – Не бойся! Садись ко мне на спину! Я принесу тебя в Иерусалим.
Мефодий Абрамыч прыгнул. Река понесла его.
Он увидел город среди утренних деревьев. Речные дома висели и покачивались в ветре. Они словно были выплеснуты из волн, сделаны из неба. Девушки пели возле кедров. Птицы покачивались на волнах. Белые кобылы бегали среди розовых камней. Зайцы радовались зайчихам.
Мефодию Абрамычу захотелось в эти висячие домики, к девушкам, к зайчихам, но девушки исчезли, домики растаяли, не стало ни птиц, ни зайчих, ни белых кобыл, ржущих среди розовых камней.
Мефодий Абрамыч услышал детский смех и проснулся.
На окне стоял маленький Каракулов.
– Ну что, Мефодий Абрамыч, видел?
– Эх ты! – сказал Мефодий Абрамыч. – Сна – и то как следует показать не мог!
Каракулов махнул зеленой веткой и исчез.
В маленьком городе у горы с озером на верхушке стало одним печальным домом меньше.
Мария, которая много лет ждала чего-то, живя у речки, и надеялась, получила письмо.
Это было первое письмо, которое получила за всю жизнь.
Всю ее жизнь почтальоны проходили мимо ее дома. Соседи проходили мимо ее окон, когда шли в гости. Они шли не к ней.
Когда она была молодой, парни смотрели мимо нее на девушек, которые стояли с ней рядом. Мимо ее окон на быстрых лошадях пролетали свадьбы. Годы прошли, а у ней осталось имя Мария, только одно имя, да пустой дом с заколоченными окнами, да еще деревья в саду с осенними птицами на ветвях.
Мария ходила босая, легкая, и люди не замечали ее. Она пела у реки. Забиралась на гору и пела у озера. Там она плакала. И, услыша ее плач, в лесу останавливался охотник. Лес стоял печальный, и листья словно вяли от ее плача.
Будто птица, жаловалась она. В лесу становилось душно от ее горя. Охотник ронял ружье и смотрел невидящими глазами, словно где-то умер близкий ему человек или случилось другое непоправимое несчастье.
