Фундаментальная методологическая ошибка состоит в неразличении аспектов — в частности, в отождествлении любых соматических сопровождений и последствий с экспрессивными проявлениями. Конечно. они являются таковыми, но лишь в той мере, в какой могут быть «поняты» как выражения душевной жизни — например, мимические. Аффективно обусловленное усиление перистальтики кишечника не может считаться экспрессивным движением; по существу это не более чем сопровождающий симптом. Для понимания экспрессии не существует отчетливых границ. Нельзя сказать, что расширенные зрачки «поняты» нами как явление, сопровождающее страх; но зная о существовании соответствующей связи и имея возможность неоднократно наблюдать ее проявления, мы легко отождествляем свое теоретическое знание со способностью к непосредственному восприятию чужого страха. На деле же наше понимание всецело обусловлено тем, что мы улавливаем экспрессивные проявления страха. С точки зрения нашего рассудка расширенные зрачки как таковые не имеют внутренней связи с аффектом страха. Помимо страха на ум могут сразу же прийти и совершенно иные причины этого феномена — например, воздействие атропина. Аналогично обстоит дело и с настойчивой и непрекращающейся потребностью в дефекации и мочеиспускании. В соответствующей ситуации и при наличии других, чисто экспрессивных проявлений мы понимаем, что данная потребность обусловлена каким-то сильным аффектом; в противном же случае мы скорее всего отнесем ее на счет какого-то чисто соматического расстройства.
(б) Понимание экспрессии
В формах и движениях мы воспринимаем прямые проявления психической жизни или психического состояния. Рефлексия по поводу подобного типа восприятия неизбежно порождает сомнения относительно его ценности для понимания эмпирической действительности. Мы прибегаем к использованию универсальной символики; личность и движения любого человека мы видим совершенно непосредственно, не как математические уравнения или совокупность доступных чувственному восприятию качеств, а как нечто живое, наделенное неповторимым характером и значением. Ради достижения методической ясности стоит рассмотреть различные способы нашего видения форм.
Первый шаг состоит в извлечении из всего хаотического множества явлений именно тех форм, которые подлежат рассмотрению, и в поиске подходящих условии для того, чтобы дифференцировать исходные явления, фундаментальные ч простейшие формы и т. п. Далее возникает потребность в анализе, то есть в понимании того. что эти формы собой представляют, как они изменяются, развиваются. складываются в целое. Здесь пути исследования расходятся.
Мы можем прибегнуть к математизированию, то есть к конструированию и выведению фундаментальных форм на чисто количественных основаниях. В случае успеха мы становимся, так сказать, вторыми создателями форм: мы изобретаем и обозреваем их. управляем и владеем ими. Обретенное подобным образом знание мыслится в механистических терминах; оно конечно, а любые формы бесконечности контролируются благодаря использованию математических формул.
С другой стороны, мы можем держаться по возможности ближе к реальным формам, в силу своей бесконечности не подчиняющимся математической обработке. Мы исследуем морфологию (Гете). наблюдаем за произрастанием форм и их бесконечными превращениями, прибегаем к помощи схем и диаграмм и очерчиваем типологию. Но все это служит нам лишь в качестве своего рода указателей, помогающих выработать язык, пользуясь которым можно было бы описать «проекты», первообразы природных объектов (растений или животных) и при этом не пытаться их «дедуцировать» (то есть не повторять ошибки Геккеля с его общей морфологией). Это не пространственные, поддающиеся исчислению базовые формы, а живые образы (гештальты). Их математически объяснимая внутренняя структура — лишь один из их частных аспектов Морфологический метод стремится не к дедукции, а к чистой апперцепции путем динамического и структурного видения объектов.
В итоге мы получаем возможность выявить всю совокупность фундаментальных характеристик, свойственных окружающим нас пространственным явлениям. Отчетливое видение неизменно сопровождается «чувством» или «настроением» — то есть, иначе говоря, ощущением значения, смысла форм, их души. Во внешнем непосредственно выявляется внутреннее, это может быть как эстетическое и этическое воздействие какого-либо цвета, так и — на противоположном полюсе — эмоциональное воздействие животных форм или человеческой внешности и т. п. Мы стремимся перевести эту «душу вещей» в слова, понять ее, обратить ее в методически разработанную и продуктивную систему понятий. Здесь пути исследования расходятся еще раз.