На протяжении многих веков в человеческих обществах царило вопиющее, чудовищное неравенство. Небольшое число богатых контролировало всю власть. Лишь в двадцатом веке под влиянием Октябрьской революции и научного прогресса общества Запада стали меняться в сторону прогрессивного налога и большего равенства в распределении доходов. Снизился уровень насилия, люди стали дольше жить и получать более качественное образование.Тем не менее, сейчас активно идёт обратный процесс: мир становится куда менее равным, менее безопасным и менее образованным. Какие угрозы несёт неравенство в XXI веке? Сможем ли мы вновь не скатиться в дикость?Этими вопросами задаётся в своей новой книге французский экономист Тома Пикетти.
Любое человеческое общество должно оправдывать свое неравенство: если не найти причин для него, вся политическая и социальная конструкция окажется под угрозой краха. Поэтому каждая эпоха разрабатывает целый ряд противоречивых дискурсов и идеологий для легитимации неравенства, которое уже существует или, по мнению людей, должно существовать. Из этих дискурсов возникают определенные экономические, социальные и политические правила, которые люди затем используют для осмысления окружающей социальной структуры. Из столкновения противоречивых дискурсов – столкновения, которое одновременно является экономическим, социальным и политическим – возникает доминирующий нарратив или нарративы, которые поддерживают существующий режим неравенства.
В современных обществах эти оправдательные нарративы включают темы собственности, предпринимательства и меритократии: считается, что современное неравенство справедливо, поскольку оно является результатом свободно выбранного процесса, в котором все имеют равный доступ к рынку и собственности и автоматически получают выгоду от богатства, накопленного самыми богатыми людьми, которые также являются наиболее предприимчивыми, достойными и полезными. Поэтому говорят, что современное неравенство диаметрально противоположно тому неравенству, которое существовало в досовременных обществах и было основано на жестких, произвольных и часто деспотических различиях в статусе.
Проблема заключается в том, что этот собственнический и меритократический нарратив, который впервые расцвел в XIX веке после краха Старого режима и его общества порядков и который был радикально пересмотрен для глобальной аудитории в конце XX века после падения советского коммунизма и триумфа гиперкапитализма, выглядит все более хрупким. На его основе возникло множество противоречий – противоречий, которые принимают совершенно разные формы в Европе и США, в Индии и Бразилии, в Китае и Южной Африке, в Венесуэле и на Ближнем Востоке. И все же сегодня, через два десятилетия после начала XXI века, различные траектории этих разных стран становятся все более взаимосвязанными, несмотря на их отличительные индивидуальные истории. Только приняв транснациональную перспективу, мы можем надеяться понять слабые стороны этих нарративов и начать строить альтернативу.
Действительно, с 1980-х годов социально-экономическое неравенство увеличилось во всех регионах мира. В некоторых случаях оно стало настолько экстремальным, что его трудно оправдать с точки зрения общих интересов. Почти везде зияющая пропасть разделяет официальный меритократический дискурс и реальность доступа к образованию и богатству для наименее привилегированных слоев общества. Рассуждения о меритократии и предпринимательстве часто кажутся победителям в современной экономике способом оправдать любой уровень неравенства, при этом императивно обвиняя проигравших в отсутствии таланта, добродетели и трудолюбия. В прежних режимах неравенства бедные не обвинялись в собственной бедности, во всяком случае, не в такой степени; в прежних оправдательных нарративах вместо этого подчеркивалась функциональная взаимодополняемость различных социальных групп.
Современное неравенство также демонстрирует целый ряд дискриминационных практик, основанных на статусе, расе и религии, практик, осуществляемых с жестокостью, которую меритократическая сказка совершенно не признает. В этих отношениях современное общество может быть таким же жестоким, как и те досовременные общества, от которых оно любит себя отличать. Подумайте, например, о дискриминации, с которой сталкиваются бездомные, иммигранты и цветные люди. Подумайте также о многочисленных мигрантах, утонувших при попытке пересечь Средиземное море. Без нового убедительного универсалистского и эгалитарного нарратива вполне вероятно, что проблемы растущего неравенства, иммиграции и изменения климата приведут к отступлению к националистической политике, основанной на страхе «великого замещения» одного населения другим. Мы видели это в Европе в первой половине двадцатого века, и, похоже, это снова происходит в различных частях мира в первые десятилетия двадцать первого века.
Именно Первая мировая война положила конец так называемой Belle Epoque (1880–1914), которая была прекрасной только по сравнению с последовавшим за ней взрывом насилия. На самом деле, она была прекрасной прежде всего для тех, кто владел собственностью, особенно если это были белые мужчины. Если мы радикально не изменим нынешнюю экономическую систему, чтобы сделать ее менее неэгалитарной, более справедливой и более устойчивой, ксенофобский «популизм» вполне может восторжествовать у избирательных урн и инициировать изменения, которые разрушат глобальную, гиперкапиталистическую, цифровую экономику, которая доминирует в мире с 1990 года.
