— Не подойдет, — сказала Анья. — Принесите мне еще несколько вариантов, пожалуйста.
— Да, конечно. — Она прямо-таки увидела через занавеску поджатые губы продавщицы.
Множество платьев спустя Анья снова посмотрела на то, что примерила первым. Его она повесила, а не кинула в разноцветную кучу на полу. Свободный воротник-хомут, силуэт, заставляющий бедра выглядеть стройнее, низко вырезанная спина — Анье казалось, что это призрак платья из прошлого, которое мать когда-то аккуратно расправляла на себе перед каждым концертом.
В торговом зале зашумели голоса, кто-то ахал, охал и хихикал. Зашуршала ткань, продавщица начала называть новые цвета («Морские брызги перед рассветом», «Розовое серебро»).
Анья сняла золотистое платье с вешалки и засунула в рюкзак. В свернутом виде оно превратилось в маленький комочек ткани. Закинув рюкзак на плечо, Анья собрала остальные платья в одну кучу, которая закрывала большую часть ее лица, и бодрым шагом вышла в торговый зал.
Продавщица, окруженная хихикающими дамами с идеальными прическами, источавшими аромат духов, обернулась к Анье. На лице у нее были написаны одновременно раздражение и облегчение.
— Все посмотрели? Нашли что-нибудь подходящее? Нет? Очень жаль, — она указала на прилавок: — Положите платья там, пожалуйста. Спасибо, замечательно, заходите к нам еще.
Потом продавщица снова переключилась на новых клиенток, улыбаясь им куда более охотно — почти искренне, — чем до этого Анье, и повела их в сторону примерочной.
— А вот «Морской туман на рассвете» — очень популярный вариант для подружек невесты…
В столовой, где работала Анья, всегда кипелажизнь, кругом шумели и суетились люди, пахло прогорклым маслом. Она держалась отстраненно, целиком погружаясь в работу: таскала тарелки и кружки с горячим, мыла липкие полы, вытирала засыпанные крошками столы. Коллеги уважали молчание Аньи и привыкли не втягивать ее в постоянный обмен болтовней и шутками, а когда им надо было ей что-то сказать, переходили на подчеркнуто деловой, отстраненный тон.
Все, кроме Бранко. Бранко родился и вырос во Внешних округах, у него были мощные руки с выступающими венами, и он носил майки даже зимой. Бранко, казалось, воспринимал молчание Аньи как личный вызов и поставил себе целью расшевелить ее. Каждый день он то флиртовал с ней, то острил, подшучивая над ее идеальной осанкой и напевным выговором. Он сочинял о ней песни, три дня подряд гадал, откуда она родом, приносил ей увядшие цветы.
Обычно Анья терпела все это молча и с улыбкой. Но прошлой ночью уснуть ей так и не удалось: она думала про Общество. Золотистое платье висело возле входной двери, и в нем отражался свет фар проезжавших снаружи машин.
И потому утром в столовой, когда Бранко пятый раз подряд назвал ее крошкой и предложил бросить эту смену и отправиться потусить с ним, Анья не выдержала.
— Я бы с радостью, — сказала она, — но у меня, знаешь ли, дома мать умирает.
— У всех бывает, крошка, — выдавил Бранко после паузы, — такая штука жизнь. — Весь красный, он развернулся и ушел в другой конец столовой, держа в опущенной руке несколько грязных вилок.
Весь день он ходил вокруг нее на цыпочках. Пошлые шутки прекратились. Все шутки прекратились. Она почувствовала, что атмосфера в столовой изменилась. Остальные работники, сосредоточенно занимаясь своими делами — как раз набежала толпа желающих пообедать, — отводили глаза.
Отец Аньи умер, когда ей было двенадцать. Все — соседи, учителя, люди в бакалейном магазине — непрерывно расспрашивали Анью о нем. Какое ее любимое воспоминание об отце? Ездила ли она с ним куда-нибудь? С молоком он пил кофе или без? Вопросы доводили ее до слез. Анья помнила, как начинала плакать на людях, как ее трясло от рыданий и как она этого стеснялась. Ей казалось, что ее мучают нарочно, издеваются над ней. Разве можно так поступать с двенадцатилетней девочкой, которая только что потеряла отца?!
И только здесь, в этой стране, где говорить о смерти было не принято, Анья наконец поняла смысл этих вопросов. Дома ее стали бы расспрашивать о матери — по-доброму, но в упор. Ей бы задавали вопросы о течении болезни, о пролежнях, о родных, о любимой еде совершенно попросту, без стеснения. Скорее всего, эти расспросы довели бы Анью до слез. Зато образ матери снова обрел бы живые, человеческие черты, и она была бы уже не просто бесчувственным телом, которое всем мешает и требует ухода, не просто случаем неудачного продления жизни. И не просто обязательствами, бременем и проклятьем Аньи. Пусть по-другому, но мать продолжала бы жить своей собственной, а не Аньиной жизнью. Хотя бы в памяти.
В конце рабочего дня Анья спросила Бранко, не может ли он подвезти ее до паромного причала.
— Да не вопрос, — пробормотал тот, все еще стараясь не встречаться с Аньей взглядом.
Она села на переднее сиденье. Бранко запустил двигатель, с небрежной уверенностью переключил передачу.
— Откуда у тебя такая машина? — спросила Анья, оглядевшись.
