Когда Анья была девочкой, тощей долговязой девчонкой с россыпью прыщей на лбу и щеках, мать брала ее с собой купаться на Балтику. Они вставали на рассвете, когда облака еще спали, а воздух был влажный от тумана. Закутавшись в толстые купальные халаты, ехали на велосипедах по тропе, по сторонам которой рос кустарник. Солнце светило еще очень тускло, но они хорошо знали тропу и предвидели заранее каждый ее ухаб и поворот. Эта утренняя поездка сквозь два ряда кустов — словно по монастырской галерее между колонн — тянулась вечно, будто все это происходило во сне. Но внезапно, как раз когда у них уже начинали неметь от холодного ветра ноги, обутые в сандалии, тропа заканчивалась и им открывалось тихо плещущее море, поверхность которого издали казалась металлической. Они быстро раздевались и, свалив кучей халаты, бежали по пляжу к полосе прибоя, увязая в песке и запинаясь о пробивающиеся сквозь него колючие растения. В воду лучше всего было заходить быстро, поэтому они неслись дальше, несмотря на то что холод атаковал их со всех сторон. Наконец песчаное дно уходило из-под ног и оставалось только плыть. Бесстрашно рассекавшие воду руки и ноги матери блестели в розовом утреннем свете, как мраморные. Так они плавали каждое утро Аньиной жизни, а потом приехали в Нью-Йорк и плавать стало негде.
В тот день, когда мать произнесла свои последние слова, они говорили про тот пляж. Про то, как острые камешки впивались в ступни, а вода, поверхность которой блестела сталью, сливалась с небом. Как их тела каждый раз заставал врасплох резкий холод, такой резкий, что он скорее обжигал, чем холодил кожу. Мать гадала, как там их сосед, господин Андерсон, поливает ли он их растения, как обещал делать до тех пор, пока они не вернутся в свой маленький белый домик у моря. Анья напомнила ей, что господин Андерсон давно умер, больше пятидесяти лет назад, еще до того, как в Швеции ввели продление жизни. Сейчас, конечно, эти процедуры стали повсеместными и в Швеции, но от Америки шведы всё еще сильно отставали.
Голосовой аппарат матери отказал как раз посреди этих воспоминаний; мышцы какое-то время сжимались, пытаясь выдавить бесформенные звуки, а потом перестали действовать совсем. Поначалу Анья продолжала говорить, заполняя паузы тем, что, как ей казалось, могла сказать мать. Ей помогало то, что в чутких и внимательных глазах матери все еще горела жизнь. Но постепенно глаза той померкли, потом кожа стала терять цвет, пока не стала почти прозрачной. Поддерживать односторонний разговор становилось все труднее и труднее.
Теперь Анья молча сидела на жестком деревянном стуле у постели матери, слушая, как механическое сердце перекачивает кровь.
Она говорила себе, что матери давно нет, что дух ее угас, как пламя в комнате, лишенной кислорода. Она говорила себе, что это уже не ее мать, что оставшееся тело — это обманка, пустая раковина. Тюрьма.
Но иногда, замечая, как подергиваются прозрачные веки матери, она гадала, так ли это. А еще мучило непрерывное постукивание нечеловеческого сердца — тук, тук, тук, — звук, который преследовал Анью даже во сне. Как она ни старалась, ей не удавалось избавиться от мысли, что мать все еще там, в ловушке тьмы, и не может ни говорить, ни видеть.
Сколько уже времени прошло? Она не знала. Дни перетекали один в другой.
До того, как глаза матери стали молочно-белыми, они напоминали цветом море. Чистый холодный серый цвет, как лед на только что замерзшем озере. Теперь, рассматривая себя в зеркале, Анья видела только глаза матери, глядящие на нее в упор. Глаза матери, острый нос матери, бледно-розовый рот матери, цветом напоминавший мясо лосося.
Но идея вечной жизни оказалась вялотекущим заболеванием, и мать подхватила его в тот самый момент, когда они прошли эти тесты. Она начала жить как американцы, не ела больше мяса и даже рыбы, ее мощное тело обтесалось до отполированной в спортзале продуманной сухощавости. Она перестала бегать — это вредило коленям. Со временем она стала петь все меньше и меньше, потому что ей объяснили про вред для сердца, про то, что это самое слабое звено в ее генетическом багаже, который в остальном безупречен. Плюс у музыкантов вырабатывается слишком много кортизола. Производственный риск, так они это называли.
