Ревякин в этот миг особенно остро переживал свой стыд. Больше всего его прижгло, что холуй вдобавок взялся за него заступаться. И он буркнул в ответ на толчок Катиного локтя:
- Я-то откуда знаю! Ваша была затея ехать.
- Здрасьте! - уже сердито воскликнула княгиня.
Тут Ревякина бросило из жара в холод. Прокол за проколом! Он спохватился, что и впрямь должен был знать дорогу, поскольку Белокуров ему показывал план, как ехать к попу. Да вот, как назло, план этот почему-то полностью выветрился из головы Владимира Георгиевича. А Катя продолжала сердиться:
- Володь, ты что, офонарел? Ты же говорил, тебе все разъяснили! Эй! Проснись, жаворонок!
- Прошу вас не разговаривать со мной подобным тоном! - вдруг не выдержал и закричал Ревякин. Хотя, возможно, это ему только показалось, что он закричал, а на самом деле просто немного повысил голос.
Он стал пытаться лихорадочно вспоминать хоть что-нибудь из плана, показанного ему Белокуровым, но в голове его крутились какие-то мальчики, только что не кровавые.
- Виталий, сколько раз тебе велено было завести карту Тверской области! - ругнул он княжеского холуя.
- Так есть же! - обиженно откликнулся Виталик. - Чинмин, достань из бардачка карту. Только никакой Тверской области нет. Она до сих пор Калининская. Вот так вот! Получите!
Он протянул отцу-основателю карту, полученную из бардачка с помощью дунганина Чинмина. Развернув ее, Ревякин стал, потея, рыскать глазами в поисках чего-то похожего на план Белокурова. Ничего не просматривалось. Его опять бросило в жар. Плюнуть на все, выйти из джипа, голоснуть и - на попутке в Москву!
- Ну? - нетерпеливо спросила Катя.
Тут на карте мелькнуло что-то спасительное. Еще немного порыскав, Владимир Георгиевич ткнулся наконец взглядом в слово "Девчата". Точно! Никакие не мальчики, а именно "Девчата", а от "Девчат" вправо до села Радость.
- Так, Владик... Тьфу ты! Виталик, смотри сюда.
Объяснив холую дорогу, Ревякин мрачно умолк. Долго ехали в полном молчании. Потом Виталик включил радио, по которому пели "Мне малым-мало спалось" вперемежку с пошлой американщиной. Какой-то музыкальный шутничок подкузьмил. Стало еще противнее, и Ревякин рявкнул:
- Выключи!
Холуй выключил с большой неохотой и, словно в отместку, остановился через десять минут, чтобы целых полчаса что-то там чинить в моторе. Покуда проходила починка, Владимир Георгиевич вышел размяться и сходить по нужде. Уже стояла ночь. Ревякин вдохнул полной грудью и с наслаждением ощутил отсутствие запаха ублиеттки.
- Господи помилуй! - ни с того ни с сего вырвалось у него. Он подумал о том, что едет к православному священнику, он - солнцепоклонник, можно сказать - язычник.
Когда поломка была устранена и они снова двинулись, отец-основатель спросил:
- Ваше высочество, вы хоть умеете правильно креститься?
- Умею, - ответила Катя хмуро. - Справа налево. Так?
- Так.
Больше они не сказали ни слова, покуда не приехали. Село священника называлось не Радость, а Радоницы. Луна еще не взошла, звезды светили сквозь кудрявчатую облачность, слабо освещая окрестности маленького села: кладбище, избы, храм, показавшийся каким-то необычайно большим и высоким. До полуночи оставалось пятнадцать минут. У входа на кладбище стоял автобус ЛАЗ обтекаемой формы, из которого еще выходили старушки и поспешали к храму.
- Сервис! - обратил на это внимание Виталик. Он пристроил княжеский джип неподалеку от автобуса.
Ревякин выбрался наружу, подал руку княгине, которая, спрыгнув на землю, весело тряхнула волосами и сказала:
- Какой величественный храм! И как здесь легко - будто вот-вот взлетишь.
Отец-основатель на это лишь тихонько хмыкнул и стал оглядываться по сторонам в поисках сегодняшних недолгих гостей княжества. Но они, вероятно, были уже в церкви.
- Можете остаться в машине, - кинула Катя слуге и телохранителю. Чинмин мусульманин, а ты, Виталька, поспи.
- Я должен, - возразил телохранитель, уже стоя наизготовку, будто они приехали не на Пасху, а на "стрелку". Только что пистолета не выхватил из-под мышки.
- А я посплю, - сказал Виталик. - У них своя Пасха, у меня - своя.
Отец-основатель зевнул и подумал, что он, пожалуй, посмотрит крестный ход, постоит немного в храме да и тоже придет в джип дрыхнуть. Он двинулся следом за княгиней и охраняющим ее дунганином, отставая от них шагов на пять. Слева и справа поплыли кладбищенские кресты и оградки, кое-где пирамидки с пятиконечными звездами, но мало, потом справа потянулась стена храма, от которого веяло чем-то грозным, жутким, способным раздавить маленького отца-основателя, - недаром в школе говорилось, что большие храмы строились нарочно, дабы подавлять человеческую личность. Ревякин усмехнулся, вспомнив свою учительницу истории. Она сама была такая монументальная, что подавляла собой личность своих учеников. И имя у нее было какое-то громоздкое, под стать телесному изобилию.
У дверей храма Чинмин остановился, посматривая по сторонам, не желает ли кто-нибудь выстрелить в княгиню Жаворонкову со стороны речушки. Река тут была еще менее широкая, чем Волчица. От нее тянуло сырым ветерком.
