Митрофан Иванович с силой захлопнул тетрадь, швырнул ее на книжную полку:
— «Вопрос ясен», — говорят у нас докладчику, когда его не хотят слушать.
— Я слушал вас с величайшим вниманием.
— Об вас и разговору нет.
Митрофан Иванович стукнул по столу кулаком.
— Все, что было, то прошло. Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Коммуна наша теперь одна из лучших по всему Сибирскому краю.
Безуглый спросил:
— Уцелели ли у вас хоть несколько человек из старых коммунаров?
— У нас все, кроме Масленникова, в коммуне с двадцатого года.
— Масленников давно стал коммунаром?
— Ровно год. А почему вы им заинтересовались?
Безуглый неопределенно улыбнулся и смолчал.
Наружная дверь скрипнула. В комнату вошли два коммунара — секретарь ячейки Мартын Мангул и библиотекарь Алексей Лихачев. Секретарь был черноволос (кепи он держал в руках), курносоват и широк в плечах. Библиотекарь выше его, узок, длиннолиц, с редкими льняными волосами. Приезжий смотрел на них с удивлением. Коммунары, бритые, тщательно причесанные, в новых пиджачных костюмах, в голубых мягких сорочках с цветными галстуками, в начищенных штиблетах, показались ему актерами-любителями, одетыми под буржуев. Мангул и Лихачев пришли пригласить Безуглого на обед в столовую коммуны.
Безуглый спросил:
— У вас сегодня в нардоме, кажется, новая постановка?
Мангул ответил:
— Драмкружок ставит пьеса, написанный коммунаром нашей коммуна.
— Вы на репетицию костюмы одели?
— Мы с товарищем Лихачевым не принимаем участия.
Мангул вдруг понял, почему приезжий заговорил о спектакле. Безуглый увидел, как постепенно краснели у секретаря щеки, подбородок, лоб.
— Вы думаете, что мы надеваем на себя декорация? Вы ничего не знаете жизнь в
Митрофан Иванович засмеялся.
— Мы сейчас вам, Иван Федорович, еще такое покажем, что вы всю нашу коммуну сочтете за деревню небезызвестного гражданина Потемкина. Оно со стороны свежему человеку, пожалуй, иначе и не понять. За одно могу поручиться перед вами — жареного поросенка из избы в избу перетаскивать не будем, потому столовая у нас общая.
Безуглый почувствовал себя очень неловко. В дверях все молча потоптались, уступая дорогу друг другу. На улице долго не могли наладить разговор. Мангул наконец заговорил первый. В голосе у него еще дрожала обида.
— Прошу вас, товарищ Безуглый, сходить за поселок на реку и посмотреть, какая книга читает наша птичница.
Лихачев показал рукой на босую девчушку с хворостиной около белого табунка гусей. Молодая птичница, запрокинув голову, следила за коршуном в небе. Время от времени она кричала:
— Шу-угу! Шу-угу!
На большом камне, заменявшем девушке стул, лежала толстая книга, обернутая в газетную бумагу. Безуглый взял ее, раскрыл. Мысль об инсценировке горечью скривила губы. Он не сомневался больше, что его морочат. Мангул крикнул:
— Поля, поди сюда и расскажи нам про своя чтение!
Девушка подошла, поклонилась. На ней было серенькое ситцевое платье и такой же платок. Безуглый спросил Лихачева:
— Ваша дочка?
— Она самая. Вы угадали.
— Вы читаете книгу этого?..
Безуглый нарочно не договорил фамилию автора.
— Я очень люблю историю Генриха Гете про Фауста и Маргариту.
Мангул недовольно поправил:
— Гете назывался Иоганн.
Девушка была смущена своей ошибкой.
— Простите меня, беспамятную, с Генрихом Гейне спутала.
Безуглый ничего не понимал. Он совсем тоном дореволюционного экзаменатора задал новый вопрос:
— Вы, может быть, знаете и еще какого-нибудь Генриха?
Девушка подняла голову. Глаза ее были ясны и сини.
— Мы еще с Митрофаном Ивановичем читали Генриха Ибсена. «Строитель Сольнес и Гильда».
Безуглый пожал плечами и обернулся к учителю.
— Вы, значит, перечитали с ними бездну литературы?
— Иностранных и русских классиков почти всех. Советских писателей до единого.
— Черт знает что такое. Неужели ваша работа никогда не отмечалась в печати? Она, по-моему, имеет всесоюзное значение.
По лицу у Митрофана Ивановича пошли белые полосы. Улыбки у него не получилось, хотя он и старался растянуть губы.
Мангул сказал Безуглому:
— Нас дожидается обед. Мы должны уходить.
На обратном пути секретарь показал приезжему водяную мельницу, лавку с набором крестьянских товаров и все мастерские.
Столовая помещалась в нардоме. Коммунары — мужчины, женщины и дети — стояли перед входом двумя рядами. Над ними крупными складками морщинилось красное знамя. Древко держал седоусый партизан Аким Ильич Иконников. Он сделал три шага навстречу Безуглому, остановился, звякнул шпорами.
— Боевому командиру, товарищу Безуглову, передаю приветствие от старых партизан-коммунаров и всей коммуны.
Безуглый подал ему руку. Старик не шелохнулся. Он стоял навытяжку, как на параде. У него шевельнулись только длинные серебряные усы.
— По поручению совета коммуны честь имею пригласить тебя, дорогой гость, отведать с нами трудового обеда.
