– Ты думаешь?
– Я практически уверена.
Жена ушла спать. Иван Григорьевич погасил верхний свет, зажег на елке гирлянду. Дедовские игрушки переливались в свете огоньков почти столетней мишурой внутри стеклянных шаров и телец снеговиков. Негромко и умиротворяюще бубнил телевизор. За окном изредка и далеко гремел фейерверк. Пахло фирменным новогодним блюдом – мясом по-французски. И всё это сплетало вокруг него непередаваемую атмосферу домашнего пространства, и он, Иван Григорьевич, в центре всего этого, создаваемого десятилетиями, выстраиваемого, выверенного и привычного. Он – центр и основа этого мира. Несмотря ни на что ему было хорошо и спокойно.
Всё будет нормально, думал он, всё наладится. Нинок оттает, простит. На море летом поедем, размышлял, или в Европу. Устроим себе второй медовый месяц, тем более что первого не было. И, уже сладко и спокойно задремывая на диване, он окинул внутренним взором ушедший год и пообещал сам себе: больше никаких поцелуев со студентками. Никаких поцелуев. Ну, а если и случится, то поцелуи – и не больше. Не больше.
Петр Иванович Филиппов умер ровно через полгода после своего пятидесятилетия. Темным декабрьским утром он бодро зашел на кафедру, где вот уже много лет преподавал, как он сам шутил, в статусе «приглашенной звезды». Небольшая комната в два окна уже была наряжена к Новому году: по углам висела грустная, измотанная годами бессмысленного существования, мишура, на стену лаборантка Анечка прицепила на скотч универсальное «ПОЗДРАВЛЯЕМ!».
Петр Иванович зашел, оглядел всю эту красоту и, раскатисто прихохотнув, сказал:
– Как у вас нарядно! Сразу чувствуется – скоро праздник!
Через 15 секунд после этих слов доктор Филиппов сначала побелел лицом, потом посерел, и, пока Анечка бегала за водой и в деканат за помощью, умер. Знал бы он заранее, что ему, кардиохирургу, суждено умереть стремительно от обширного инфаркта, он бы рассмеялся такому совпадению. Иван Петрович всегда много и охотно смеялся, и любые совпадения его забавляли. И тут – такое совпадение!
Организацией похорон занимались сразу все – и друзья Филиппова, было их у него много, и старший сын – гордость и опора отца, и руководство клиники, в которой доктор работал последние пятнадцать лет своей жизни, и даже заведующий той самой кафедрой, на которой завершился жизненный путь известного в городе хирурга.
На прощание пришло, казалось, полгорода. Были тут и многочисленные ученики Петра Ивановича, и благодарные пациенты, многих из которых он вытащил буквально с того света, и коллеги. Друзья, однокурсники, соседи. Все его обожали и хотели проститься.
Филиппова невозможно было не обожать. Большой, громкий, веселый и жизнерадостный мужик одним своим появлением создавал ощущение праздника. Он был умен и остроумен, и безгранично обаятелен, и по-мужски красив, и внимателен к другим людям. И еще он был отличным врачом. О таких говорят «врач от Бога», но сам Филиппов не любил ни эту фразу, ни подобные банальности.
Четверо братьев Филиппова, похожие на покойного высоким ростом, значимостью фигуры и посадкой головы, держались чуть в стороне в окружении жен и детей. Счет племянникам доктор Филиппов потерял после первого десятка. Братья Филипповы – пятеро погодков – выросли одной дружной бандой и считали, что именно такая комплектация семьи и есть нормальная, единственно правильная. Петр Иванович был старшим в этой банде, соответственно – главным. И огромные мужики, младшие его братья, стояли заплаканные в большом зале для прощания городского крематория и выглядели осиротевшими мальчишками.
Три бывшие жены покойного расположились по разным сторонам гроба, образуя собой вершины равнобедренного треугольника. Удивительный дар Филиппова жить в мире со всеми сделал так, что все три его жены были знакомы и в случае необходимости даже общались, зла друг на друга не держали. Смерть Петра Ивановича обнуляла и всё то недоговоренное, что, возможно, было припрятано у каждой из них в глубине души.
