Жан в задумчивости сложил листки. Итак, что нового Марсель ему сообщил?.. «Случай для нашего друга Роша»… Здесь они оба, не сговариваясь, пришли к одному и тому же заключению. Но в другом случае Марсель ошибся: даже если автора преступления действительно спугнули раньше времени, не из-за этого он оставил в доме все как есть — аналогичная картина в Отей тому доказательство. Он с самого начала намеревался так и сделать. Он хотел, чтобы его «шедевр» увидели, чтобы о нем все узнали. Что касается распахнутых окон, Жан тоже не мог понять, зачем преступнику это понадобилось.
Хлопнула входная дверь. Сибилла вернулась из театра. Нужно постараться проявить участие сегодня вечером.
Жан не спал всю ночь. Письмо Марселя снова пробудило все старые вопросы и породило новые гипотезы. Жан с легкостью, удивившей его самого, соорудил целую теорию, показавшуюся ему довольно убедительной. Он открыл в себе талант, о котором раньше и не подозревал. Но одна мысль мучила его непрестанно: до какой же степени нужно извратить сущность творчества, чтобы положить в его основу убийство!
После первой, хотя и не совсем удачной, попытки в Эксе «художник», очевидно, осмелел, перебрался в Париж и начал искать себе жертв, которых убивал с помощью газа — чтобы тела не успевали испортиться к моменту создания «картины». Это подтвердило и прежнюю догадку Жана о том, что Полина Мопен, смерть которой наступила от удушья, также могла быть связана с этим делом. Но она по каким-то причинам не подошла на роль натурщицы — возможно, из-за следов побоев или других изъянов на теле… Предположение было чудовищным — но как иначе объяснить, что преступник избавился от ее тела, выбросив его в воды Сены? Ведь смерть от отравления газом — не такой уж частый случай… Может быть, подумал Жан, мне удастся разгадать тайну ее смерти — раз уж не сдержал прежнего обещания, данного ее брату.
А не говорила ли она случайно Анжу о каком-то знакомом художнике незадолго до смерти?.. Надо будет при случае расспросить мальчика.
Все эти заключения возникали в его мозгу совершенно естественным, самопроизвольным образом. Однако неожиданная способность их выстраивать и складывать в единую картину взволновала Жана, причем сильно, так как по логике фактов выходило, что могут быть и новые жертвы, новые попытки создать идеальный «шедевр», который полностью удовлетворит автора и будет предъявлен миру во всей полноте. Ибо дело идет, судя по всему, к будущей выставке — некоем «Салоне отвергнутых» в жанре макабр.
Но если Жан — единственный, кому приходят в голову такие мысли, опровергающие официальную полицейскую версию «обычного убийства», то ему будет нелегко вынести этот груз в одиночку.
Пока он размышлял, Сибилла уже давно заснула. Никакие проблемы в театре не могли нарушить ее сон. Волосы ее рассыпались по подушке, рот был слегка приоткрыт. Так же крепко она обычно спала, когда он читал при трех свечах, горевших в небольшом подсвечнике. Этот свет Сибилле не мешал, а ему позволял иногда смотреть на нее — и каждый раз он удивлялся ее безмятежному виду. Лицо ее было совсем детским.
Но, конечно, она расстроена провалом пьесы — ее первого настоящего шанса выйти на большую парижскую сцену. Это грозило перейти в длительный неуспех. Ее разочарование, должно быть, огромно. Жан это понимал, хотя сам всегда относился к ее стремлению сделать актерскую карьеру не слишком серьезно, даже слегка снисходительно. Хотя задатки у Сибиллы были вполне благоприятными для того, чтобы вырастить из них настоящий талант.
Когда настало утро, Жан решил зайти в полицию перед тем, как идти на работу. Берто говорил ему о некоем комиссаре Лувье, которому поручено было вести дело об убийстве «купальщицы».
Мрачное здание сыскной полиции на острове Ситэ производило впечатление казармы. После долгого ожидания Жан встретился с комиссаром Лувье, который, судя по виду, согласился принять его с большой неохотой. Этот человек, чье лицо обрамляли внушительных размеров бакенбарды, выслушал его довольно рассеянно и даже бросил на него подозрительный взгляд, когда он упомянул о возможной связи между убийствами Полины Мопен и Анриетты Менар. По мнению комиссара, между двумя жертвами было мало общего: одна — проститутка с официальным «желтым билетом», другая — «любительница», одной семнадцать лет, другой двадцать четыре года. Что же касается трупа в Экс-ан-Провансе, то частное письмо в качестве доказательства значило не больше, чем обычный клочок бумаги.
Затем Лувье разразился целой тирадой, обличающей проституцию — неизбежное зло для такого большого города, как Париж, наряду со сточными канавами, клоаками и грудами мусора. Подтекст, очевидно, был такой: никто не собирается тратить слишком много сил на то, чтобы найти убийцу. Очернить жертву — хороший прием для оправдания собственной некомпетентности… А когда Жан осмелился высказать предположение, что будут и новые жертвы, полицейский просто расхохотался и посоветовал ему лучше заниматься лечением больных.
