Но замалчивать уже было поздно. Я не могла соврать. Я была пьяной. Моя мама буквально на днях умерла. Я имела право в расстроенных чувствах напиться, и чтобы меня не изнасиловали и не избили четверо мужиков. Но я не могла взять своих слов обратно, и не успела я глазом моргнуть, как мы уже были в суде. А там уже и делу конец. Невиновны. Есть известная фотография, где один из футболистов в костюме от «Прада» победно машет кулаками на фоне Олд-Бейли[6].
Уже после суда.
Дальше – хуже, как снежный ком. Об этом говорили на каждом шагу, в ток-шоу и соцсетях, и говорили все про меня – почему я солгала, когда я солгала. А они как будто вообще ни при чем. Они не потеряли спонсорские сделки, не лишились работы. Их клуб всецело их поддержал.
В Сеть слили мое имя, а потом и адрес. Мой дом закидывали яйцами. Звук разбившегося о стекло яйца звучит как выстрел. Какая-то девушка плюнула в меня прямо на улице. Мужчины собирались у меня в саду после закрытия пабов, пели под окнами спальни клубный гимн и хохотали. Мамину машину посреди ночи спалили. Полиция убеждала меня переехать. Я не хотела. Я жила там с мамой, а теперь ее не стало. Там было все, чего она касалась.
Как-то ранним утром возле дома я услышала чей-то крик. Женщина показывала пальцем на мое крыльцо. На крыльцо прибили кошку.
Серенькую кошечку, тощую, совсем котенка, еще не готовую встретиться с миром один на один. Пробили голову гвоздем. Струйка почерневшей крови запеклась на желтой двери. Фотография оказалась в газетах. Это уже был перебор: люди любят кошек. Я выдохнула с облегчением. Подумала: теперь-то все поймут, что тут творится. Но нет. Люди сказали, я сама это подстроила, чтобы привлечь внимание, – давила на жалость.
Тяжело терять веру в людей, когда ты еще молод. От этого не оправляются, не до конца. Я скрылась. Скрылась даже от своих друзей.
В тот раз было страшно, но создавалось ощущение, что это пройдет. Пока не выступила еще одна девушка.
Первый раз я об этом услышала дома по радио: сообщение о том, что по делу появился свидетель.
Она была той ночью в номере отеля и давала показания в полиции. Я не помнила, чтобы со мной была еще одна девушка. Подтвердит она мои слова или нет? А если да, то будет ли второе слушание? Я не в силах опять через это пройти. Или она назовет меня лгуньей, вдруг она приспешница футбольного клуба? Если так, то меня обвинят в лжесвидетельстве? И посадят в тюрьму? У меня не было денег на залог или адвокатов.
В ступоре от нерешительности, я должна была хоть как-то отвлечься, так что пошла на кухню что-нибудь себе приготовить. Поесть в те дни уже было большим достижением. Я бросила все силы на одну-единственную задачу: пожарить себе яйцо и сделать бутерброд. Достала сковородку и случайно влила чересчур много масла. Включила горелку. Пошла достать из холодильника яйца. Разбила одно и вылила его в слегка шипящее масло. И села наблюдать. Вдруг зазвонил мобильник – я аж подпрыгнула. Он лежал позади, на столе. Я повернулась спиной к сковородке, взяла телефон и глянула на экран.
Сержант Патриша Хаммингсворт.
Я до сих пор помню звук шкворчащих в сковородке яиц у меня за спиной. Я не решалась снять трубку и держала палец над кнопкой, сердце колотилось как бешеное.
За спиной брызгало раскаленное масло, а в руке трезвонил телефон. Тут-то я и ощутила сжавшую мне горло заскорузлую руку. Я заметила в окне его размытое отражение: темные волосы, вытянутое лицо. Мужчина был высокий и широкоплечий, он подхватил меня за талию и шею, стоило мне только нажать кнопку вызова.
Патриша все слышала. Она потом проходила свидетелем по делу о моем исчезновении. Она слышала, как я давилась слюной и задыхалась. Потом сдавленный крик, и что-то металлическое тяжело громыхнуло. После чего телефон отрубился. Когда они прибыли по месту жительства (как говорят в полиции), то обнаружили следы борьбы, но сама Софи Букаран пропала. Повсюду кровь, на кухне разгром. Следствие постановило, что я числюсь умершей.
Оказалось, что вторая девушка подтвердила мои показания. Той ночью она лежала без сознания в соседней комнате, всеми забытая. Она очнулась и услышала, как я звала на помощь, умоляла их прекратить. Она все видела, но не решилась сразу заявить в полицию. Ей было стыдно оттого, что она меня слышала, но спряталась и не пришла мне на помощь.
Только кто-то слил ее показания. И кое-кто другой уже заранее знал, что она заговорила и что дело снова откроют, еще до того, как Патриша позвонила мне. Ущерб составил бы миллиарды, разве что некому было бы дать повторные показания. Мне было девятнадцать. Меня все презирали. Семьи у меня не осталось. Я была никому не нужна. Никому не нужная девчонка.
