Он помог ей снять меховую куртку, чмокнул в захолодевшую щеку. Они сели за столик друг против друга, осторожно переплели пальцы. Смотрели глаза в глаза, а видели лишь мелькающие картинки шестилетней давности. Океанские брызги на загорелой коже. Струя душа, смывающая пляжный песок. Одежда, разбросанная на полу гостиничного номера.
– Ну вот, сразу заставил меня покраснеть. – Голда убрала пальцы, раскрыла позолоченную пудреницу с зеркальцем. – Наш гример на студии жалуется, что мой стыдливый румянец пробивает любые белила.
– Мне бы тоже не помешал гример перед лекцией! Но не положен по штатному расписанию. А зря! Чем мы хуже вас? Такие же честные труженики индустрии развлечений. Эстрадники с энциклопедией в кармане.
– Ты правда пожалел старушку? Считаешь, что можно было бы с ней помягче?
– Ни в коем случае. Дай им волю – они нас всех оплетут и повяжут своими синдромами. Причем искренне, из лучших побуждений. Ведь у всех доброхотов одинаковый ход мыслей. Они начинают с того, что хотят подавить волю злых, лишить их свободы совершать зло. Но как обнаружить – узнать – злого, пока он не проявил себя? Узнать невозможно. И шаг за шагом доброхоты приходят к тому, что надо подавить волю всех! Или по крайней мере заполучить инструмент для подавления воли любого. Этим кончают все утопии доброхотов: Платона, Томаса Мора, Кампанеллы, Маркса.
– ?Кто был ничем, тот станет всем?? Да, мне хватило трех месяцев жизни под этим лозунгом – излечилась, приобрела иммунитет на всю жизнь.
– А что все же с миссис Кравец? Будут ее судить или объявят невменяемой?
– Старушка Полина, кажется, уже пишет статью под названием?Синдром сочинительства?. Но в их священных книгах этого синдрома еще нет, так что суд, скорее всего, состоится.
Молоденький официант (из студентов?) принял их заказ на память, не записывая, отобрал меню (чтобы не передумали?), удалился.
– В госпиталь попала Оля, а больным выглядишь ты. Боюсь, тебе не гример нужен, а солнечный месяц на Гавайях. Вид довольно плачевный. Ты хоть разок в день высовываешь нос на улицу? Или это все – от жизненных колдобин? Рассказывай, что случилось. Откуда налетели?вихри враждебные??
Нет, про арабскую статью и интриги коллег Грегори рассказывать не стал. Только про полицейских и их нелепые подозрения. Подробно описал весь допрос, старался не упускать деталей. Преступников, конечно, часто ловят на мелких промахах, на случайных оговорках. Но ведь и доказательство невинности может таиться в каком-нибудь старом конверте с правильным штампом и маркой, в каком-нибудь волоске с неправильным ДНК. Голда слушала внимательно, иногда застывала, воткнув нож и вилку в омлет с грибами. Дослушав, вытерла губы салфеткой, уронила сахарный кубик в чашку с кофе.
– Насколько я понимаю, единственная серьезная улика против тебя – этот неожиданный приезд из Вашингтона в день преступления. Но мне-то ты можешь сознаться, зачем приезжал?
– Не могу. Это такой стыд, что от жара в щеках у меня чай закипит во рту. Когда-нибудь наберусь духу и сознаюсь. А пока поверь: в глазах всех нормальных людей, и тем более присяжных, мое правдивое объяснение будет выглядеть беспомощным и глупым враньем.
– Скажи, что приезжал на свидание со мной. Я подтвержу под присягой.
– Нельзя – ты появилась в университете только в сентябре, а преступление было совершено в мае.
– А с Марго?
– Она, конечно, подтвердила бы. Но Оля – не могу так ронять себя в ее глазах. Я ей клялся, что до встречи с тобой был чист перед ней, как младенец.
– Судя по твоему рассказу, полицейские возбуждены, как борзые, напавшие на след. Весь вопрос в том, смогут ли они убедить судью представить дело большому жюри.
– Что это означает?
– Прокурор и судья собирают группу присяжных и показывают им улики, собранные полицией. Присяжные решают, достаточно ли собранных материалов для ареста. Ни подозреваемого, ни его адвоката в зале нет, улики выглядят убедительно. В очень редких случаях большое жюри скажет?нет?.
– Значит, я теперь должен жить в ожидании ареста? В любой день могу услышать звонок в дверь и увидеть перед домом полицейскую машину?
– Боюсь, что так. Сразу заяви им, что без адвоката разговаривать с ними не станешь.
– А они спросят:?Кто ваш адвокат??
– И ты скажи: Голда Себеж.
Грегори растроганно улыбнулся, снова потянулся к ее пальцам на скатерти.
– Правда? Ты готова меня защищать? Но почему?
– В детстве отец сочинял сказки для меня и про меня. Одна из них была про то, как я в прежней жизни превратилась в медузу, чтобы стать для кого-то зонтиком. Желание стать зонтиком – может быть, оно осталось во мне?
– А если без сказок?
– Во-первых, потому что точно знаю: на уголовщину ты не способен. Во-вторых, мне нужна судебная практика. В-третьих, если я буду твоим адвокатом, меня не смогут заставить быть свидетелем обвинения. Который должен будет описать присяжным мрачные глубины характера подсудимого. А тут мне – ого! – есть что порассказать…
– Все еще сердита? Считаешь меня виноватым в том, что случилось?
