Обвиняется кровь полностью

Как долго сотрудничал Фефер с органами госбезопасности?

Сначала он назвал суду 1946 год, а спустя несколько дней изменил дату: «С органами госбезопасности МГБ я начал сотрудничать в 1944 году… (по предложению Эпштейна, который после получения от меня согласия передал меня на связь Бочкову)»[216]. В собственноручном заявлении в Военную коллегию Верховного суда СССР на имя председателя суда от 9 июля 1952 года он писал: «В дополнение к моим показаниям от 6 июля с/г считаю нужным сообщить следующее: когда сотрудники Госбезопасности Иванов и Марчуков обратились ко мне в 1947 году с просьбой встретиться с чемпионом США по шахматам Решевским (находившимся в Москве) с целью выяснения ряда вопросов, интересующих органы Госбезопасности, они рекомендовали мне привлечь и Михоэлса. Не помню почему, но мне пришлось выполнить это задание одному. Но этот факт опять-таки говорит об определенном доверии к Михоэлсу».

Даже заметавшись, провокатор все еще несет службу оговора Михоэлса, теперь полунамеками, подменой слов, хитроумными оборотами вроде «рекомендовали привлечь» или недовольством тем, что ему пришлось выполнять задание одному. Если Феферу тогда и впрямь предложили привлечь для встречи с Решевским Михоэлса, то совсем по другой причине: не в силу доверия органов к Михоэлсу, а ввиду начавшейся активной слежки за ним, ввиду недоверия, в надежде, что в дружеской беседе с верующим, истово религиозным Решевским Михоэлс скажет что-нибудь такое, что окажется небесполезным Лубянке. Госбезопасность в 1947 году, за несколько месяцев до ликвидации Михоэлса, куда больше заинтересована в «разработке» Михоэлса, чем в наблюдении за шахматным фанатиком из США.

Прочитав все до единого листы 42 следственных томов, 8 томов судебных заседаний, многие тома «Документов…», «Материалов…», тома «Проверки…», начавшейся в 1953 году, а затем генеральной проверки 1955 года, утверждаю, что они не бросают и малейшей тени на Соломона Михоэлса и вся критика в его адрес, все случавшиеся в крайних состояниях арестованных проклятия на начальном этапе следствия — прямой и точно рассчитанный результат провокации Фефера на тему «продажи Крыма», мнимого согласия — Михоэлса и его — на шпионаж. Не сразу сбросили с себя люди, потрясенные признаниями Фефера, ужас перед открывшимися им преступлениями, не сразу поняли, что преступления эти — фальшивка, провокация и Михоэлс так же чист перед людьми и страной, как и они сами. Наступит момент, когда и Фефер попытается откреститься и от «шпионажа», и от «крымского проекта», но — поздно, ничего изменить невозможно, впереди — расстрельная тьма.

Фефер исправно нес свою службу. Дома у него, на обеде в честь Гольдберга, объявленного им впоследствии шпионом, «под видом моего старого друга, инженера Бермана, присутствовал ответственный работник Госбезопасности Серебрянский… После смерти Эпштейна, — продолжал свою судебную исповедь Фефер, дополняя сведения, сообщенные суду на закрытом заседании, — Бочков и Марчуков неоднократно обращались ко мне, и я выполнял их задания. Так что мое сотрудничество в органах Госбезопасности началось не в 1946 году, как я указывал, а в 1944-м. Кроме сообщений о настроениях различных лиц, с которыми я встречался, о вызывавших подозрение посетителях ЕАК, я передавал сотрудникам МГБ письма и документы, представлявшие интерес для органов Госбезопасности.