— Нельзя сиротить детей, — продолжала Радомира. — Нельзя, чтобы девочки плакали, потому что больше никогда не увидят маму.
Руслан завороженно кивнул. Она права: так нельзя. И плевать, что в левом глазу проворачивается раскалённая игла. Так — нельзя.
— Мы сделаем мир чище. Ты не представляешь, что подонки делают с детьми, с их мамами, сёстрами и друзьями. Особенно если дети — другие.
Руслан снова кивнул. Она права.
— Пойдём со мной. Сделаем мир чище. Ты лучше его. Ты мне поможешь.
Радомира протянула руку — и Руслану на секунду захотелось взять её хрупкую ладонь. Пойти с ней творить справедливость. Наказывать мерзавцев, способных оставить ребёнка без матери, надругаться над девушкой или изувечить чужака просто потому, что он отличается. В мире Радомиры всё так просто. Так чисто.
— Идём!
И неважно, что рядом наставник пытается то ли убить, то ли не убивать старого друга. Ведь все они виноваты в том, что синявка не увидит своих детей. В том, что маленькие девочки плачут от одиночества, ища утешения у такой же чужой, как они сами, девчонки.
Руслан с трудом закрыл правый глаз. Левый ничего не видел от обжигающей боли. Лишь слабое свечение на месте Радомиры.
— Вырви его, — прошептала девушка. — Вырви неправильный глаз. Тот, который мешает очищать мир.
Нет. Так нельзя. У Лёхи ведь тоже есть мама или жена. Кто-то ждёт лейтенанта домой. А Бьёрна далеко в родном городе ждёт дедушка.
И никто из них не желал ундине зла.
Так нельзя. Но…
Снова грянул выстрел.
Глаза Радомиры распахнулись, став нечеловечески огромными на бледном лице. Девушка пошатнулась и рухнула под ноги Руслану. Светлое платье на груди стало красным.
Надо бы проверить пульс. Надо убедиться, что ей можно помочь. Но никак не заставить себя наклониться.
— Ты как, ученик? — чужим голосом спросил наставник.
Руслан с трудом отвёл взгляд от мёртвой девушки и повернул голову к Бьёрну.
Наставник был страшен. Его лицо испачкано кровью. В левой руке, опущенной вдоль тела, — пистолет.
Рядом с Бьёрном неподвижно лежал Бабушкин.
— Л… Лёха… он — заплетающимся языком попытался спросить Руслан.
— Живой. Ты как?
Руслан кивнул, чувствуя, как чудовищное напряжение последних минут начинает отпускать, «награждая» тело ломотой и дрожью.
Руки тряслись так, что он никак не мог вызвать спецотдел. Когда ему наконец ответили, он сказал тусклым, как будто не своим голосом:
— Приезжайте. Тут мёртвая девушка. Кажется, одержимая. И раненый полицейский.
Объяснил, куда ехать.
«Спецы» приехали через полчаса.
Бабушкина увезли в больницу. Бьёрна хотели отправить в больницу на другой скорой, но он не давался. Тогда ему что-то вкололи и всё равно увезли. Правда, не медики, а «спецы».
Руслана тоже забрали в местную штабквартиру спецотдела. Там он заявил, что ни слова не скажет, пока ему не объяснят, кто эта девушка и что с Бьёрном.
Его продержали в тесном кабинетике четыре часа. Пытались расспрашивать, но он опустил голову на сложенные на столе руки и впал в тупое оцепенение.
Через четыре часа в тесный кабинетик зашёл Антон Иваныч. Уставший, помятый, тяжело опирающийся на трость.
Вздохнул, глядя на подскочившего со стула Руслана. Поздоровался и сказал:
— Весь в учителя. Ладно, давай поговорим.
Антон Иваныч уселся на стул с другой стороны стола и ещё раз вздохнул:
— Поганое дело.
— Что с Бабушкиным?
— В больнице. Жить будет.
— А Радомира?
— Мертва, — покачал головой спецотделовец.
Надо было спросить про Бьёрна, но Руслану почему-то не хватило решимости. Вместо этого он спросил:
— Кто она?
— Берегиня. Точнее — полукровка. Как так вышло, не знаю. Но, раз мать малышку бросила, значит какой-то скот силой её взял. От ребёнка избавиться для берегини невозможно, но полюбить дочку она, видно, не смогла. Вот и подбросила людям. Девчонка с её-то способностями быстро попала в нашу систему, и определили её в сибирский интернат для необычных детей.
— Туда, где дочки ундины?
— Да, она с ними в одной комнате жила. Дружили вроде как. И вроде всё у берегини было хорошо: они же целые сёла опекают. Следят, чтобы и вода в колодцах была чистая, и дети весёлые, и всякие овцы-куры упитанные. Так что для неё в интернате благость поддерживать — плёвое дело. Но, вот беда, она наполовину человек. Причём, судя по всему, человек редкостно паскудный. Чтобы на берегиню напасть, это надо законченным психопатом быть.
Антон Иваныч тяжело покачал головой и продолжил:
— Потому эта Радомира, видно, и спятила. Её в феврале из интерната выселили в связи с достижением совершеннолетия. Квартиру от государства выдали как сироте. Никто и не подумал, что для берегини из родного интерната в пустую квартиру в человейнике переехать — хуже смерти. Такие, как она, к нам редко попадают. На моей памяти вообще первый случай. Берегини так-то в мире с людьми живут.
Спецотделовец замолчал. Пауза затянулась, так что Руслан не выдержал и спросил:
— Она обиделась на мир за то, что её как бы из дома выгнали?
